Яся Белая 
Цветы всегда молчат

Пятьдесят оттенков магии – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18346592
«Цветы всегда молчат»: АСТ; Москва; 2016
ISBN 978-5-17-095223-6
Аннотация

В юном возрасте Мифэнви Грэнвилл постигло большое несчастье, но она смиренно приняла свою долю. Однако у судьбы оказались на нее совсем другие планы. Но согласится ли своевольная принцесса с тем, что уготовила ей судьба?
Джозефин Торндайк глубоко несчастна в браке, ведь, покорившись воле отца, она была вынуждена выйти замуж за человека, которого едва знала. Но она не отчаивается и верит, что ее мечта о настоящей любви обязательно сбудется. Но, может, счастье куда ближе? Стоит только присмотреться…
Выращивать цветы – сложное искусство. Ведь одни из них капризны, другие, наоборот, неприхотливы. И лишь немногие умеют слышать язык цветов. Люди называют их садовниками…

Яся Белая
Цветы всегда молчат

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Я садовником родился,
не на шутку рассердился,
все цветы мне надоели,
кроме… Розы…
Роза . Ой!
Садовник.  Что с тобой?
Роза.  Влюблена.
Садовник.  В кого?
Роза.  В тюльпан.

Детская игра 

Глава 1. Розы в моем саду

Северный Уэльс, Лланруст , 1875 год 
В музыкальном салоне играли «Колыбельную» Брамса. Арфа и металлофон, сливаясь, порождали фей сна. Те парили в воздухе, осыпая людей золотой пыльцой с радужных крыльев. И сама музыка чудилась их пением.
Ветер швырял в окно пригоршни золотой листвы, но на этом не останавливался, а, дерзко проникая на территорию людей, подхватывал листья и кружил их по паркету в беззаботном танце осени. И, неугомонный, теребил тончайший тюль занавесей, путался в волосах.
В первом ряду плакала девушка.
Золотой пыльцы, решил Пол, ей досталось больше всех: рассыпавшейся по волосам и шее, припудрившей нос и щеки, задерживающейся на кончиках ресниц. Пол, усмехнувшись, подумал: позиция у меня выгодная – и часть сцены, и первые ряды партера как на ладони.
Взгляд молодого человека скользнул ниже, отметив, что аккуратная грудь юной плакальщицы высоко вздымалась… Одета девушка была в простенькое голубое платьице. Кружевная накидка подчеркивала юность и грацию незнакомки.
Пол снова посмотрел юной особе в глаза. В них, серо-голубых, будто льдистых, дрожали бриллианты слез.
– Представьте себе – ее здесь считают чуть ли не первой красавицей! Пфф! – в голосе стоявшей неподалеку дородной дамы в ярко-синем платье, обмахивавшейся огромным веером, звучало откровенное презрение.
Пол видел эту женщину в первый раз, но сразу же определил в ней принадлежность к людям, у которых на все есть свое, непременно верное и неоспоримое мнение, и они спешат поделиться им с окружающими.
– А вы, как я погляжу, – осторожно начал он, – с такою оценкою не согласны?
– Ну конечно же! – едва ли не с возмущением отозвалась его собеседница. – Слишком худая, в веснушках, движения чересчур нервные и порывистые!
Пол хмыкнул и, взглянув на рыжеватые локоны, узенькие вздрагивающие плечи обсуждаемой персоны, ее острые лопатки, топорщившиеся под тканью платья, решил для себя, что в жизни не встречал никого прекраснее. Но свои выводы оставил при себе. Этой синей, похожей на грозовую тучу даме незачем знать, что в переполненном зале музыкального салона не существовало ничего, кроме сказочной музыки, кружения листвы и хрупкой девушки, плакавшей от восторга.
Он даже не заметил, куда делась его давешняя визави, и вздрогнул, услышав мужской голос вместо женского.
– Вижу, вы не сводите с нее глаз! – упитанному коротышке в полосатой тройке пришлось приподняться на цыпочки, чтобы шепнуть это Полу. – Здешняя жемчужина, Мифэнви Лланруст, дочь правителя. Почти принцесса. Вы представлены?
Пол отрицательно помотал головой.
– Я в Лланрусте со вчерашнего вечера, – пояснил он. – Только и успел – снять отель да отужинать. А с утра, едва проснувшись, отправился на моцион. И вот забрел сюда: дверь открыта, музыка льется, публика нарядная…
– Это – одна из причуд принцессы. Когда в Лланруст приезжает какой-нибудь оркестр – а здесь их всегда полно; да и прочие богемные – поэты, музыканты, архитекторы – так и льнут! – так вот, если приезжает кто – Мифэнви сразу приглашает их сюда, в свой салон, и велит открывать двери и окна, чтобы все слышали. Говорит, искусство – для всех. Взбалмошная девчонка.
– А я нахожу такую причуду прелестной, – улыбнулся молодой человек и протянул незнакомцу руку: – Пол Грэнвилл, к вашим услугам.
– Аарон Спарроу, очень рад, – весело проговорил тот, отвечая на рукопожатие. Руки у него, заметил Пол, были пухлые и неприятные. – Послушайте, а вы случайно не из Грэнвиллов Глоум-Хилла?
– Случайно из них.
– О! – возрадовался Спарроу, – значит, вы посланы мне судьбой! Я слыхал, в ваших местах разводят дивных козочек, которые дают отменную шерсть.
– Да, шерсть у нас и вправду отличная! А вам, собственно, зачем? Уж простите мое бестактное любопытство.
– Что вы! – Спарроу поднял руки вверх в примирительном жесте. – Это нормально. Я только приветствую любознательность в молодых людях. Редкость в наши времена: обычно молодежь ничего не хочет слышать, потому как полагают, что им и так известно все. А если вернуться ко мне, то я – коммерсант, скупаю-продаю. Такие дела.
«Спекулянт, точнее», – подумал Пол, но вслух спросил: – А что продает Лланруст?
Спарроу хихикнул:
– В основном красоты и арфы. Еще хлопок здесь добротный.
Музыка затихла, и принцесса Мифэнви поднялась, чтобы поблагодарить музыкантов. На ее нежных щеках играл румянец, а глаза еще блестели от слез.
– А вы здесь по какому вопросу? Турист?
Пол, поглощенный созерцанием своей золотистой феи, не сразу сообразил, что обращались к нему. Но потом спохватился, замотал головой:
– Нет, у меня скорее научный интерес…
– А, – протянул Спарроу, слегка разочарованно. – Но вижу, к научному у вас теперь добавился и личный.
Пол смутился и покраснел.
– Идемте, представлю вас, я коротко знаком с ее отцом: веду дела. Арфы сейчас в Лондоне в большой цене.
Пол растерялся еще больше, но упустить такой шанс просто не имел права.
– Миледи, разрешите… – Спарроу довольно бесцеремонно окликнул дочь правителя Лланруста, и та обернулась. На миг их с Полом взгляды встретились, и мир вокруг замер.
А потом она подошла, окутав его нежным цветочным ароматом, и протянула руку. Ладонь ее была такой узкой и невесомой, что Пол даже испугался: как бы не навредить рукопожатием.
Но принцесса согрела его обнадеживающей улыбкой, а затем проговорила, и голос ее звучал подобно давешнему пению арфы – серебристо и нежно:
– Вы должны немедленно похитить меня, и тогда, возможно, я подарю вам поцелуй.
Сказала – и густо залилась краской. А глаза ее будто шепнули: «Я нашла тебя».
И сердца молодых людей в тот же миг заколотились в едином ритме, выстукивая: судьба… 
– И чего же вы ждете? – слегка обиделась принцесса, видя растерянность и смущение Пола. – Раз так – я сама украду вас! – тихо, но четко проговорила она, беря его за руку и мучительно краснея от собственной дерзости. – Идемте, – и добавила уже увереннее и громче: – Вы должны видеть их. Они только вчера расцвели. Розы в моем саду…
И он позволил себя увести, точно зная, что пошел бы за ней даже на смерть…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
– Мифэнви, вы совсем себя не жалеете!
Колдер Грэнвилл накинул пушистый плед на колени своей невестки.
– Вы совершенно напрасно волнуетесь, – смущенная такой заботой, молодая женщина зарделась до корней волос. – Тут совсем не холодно…
– И поэтому ваши руки ледяные?
Он осторожно пожал ее узкую ладонь, совсем легко, почти неощутимо коснувшись белой атласной кожи. Но тут же отпустил, вздохнул и отошел к письменному столу.
– Смотрю, вы не разбирали почту?
– Да, извините меня, – тихо отозвалась Мифэнви, – я немного расстраиваюсь, что мне никто не пишет.
– Господи! Да что же вы себя хороните в двадцать лет!
Колдер посмотрел на нее так, что женщина явственно почувствовала: рассержен и, должно быть, хотел бы встряхнуть ее как следует, и еще ниже опустила голову.
– Увы, – проговорила она, роняя вязание, – вы ведь знаете: я умерла еще тогда…
Она закрыла лицо руками, и плечи ее затряслись от рыданий.
– Простите меня, – Колдер почти подбежал к ней и опустился у кресла. – Простите… Я не должен был…
У него сводило пальцы от желания обнять, укрыть от всех бед, утешить, убаюкать…
– О нет, Колдер, вы не виноваты, – Мифэнви подняла на него глаза цвета умытого дождем неба, и у мужчины перехватило дыхание. – Я знаю, все ваши действия и слова продиктованы заботой обо мне. Право же, – порывисто сжав его руку, сказала она, – я ничем не заслужила такого друга, как вы.
И он позволил себе прижаться губами к голубой жилке на ее запястье. Невесомо. Ожидая немедленного наказания за дерзость. Но Мифэнви лишь улыбнулась, чуть-чуть обнажив белоснежные, но неровные острые зубы.
– Вы заслуживаете куда большего! Ведь благодаря вам в Глоум-Хилле появились цветы, – прошептал он.
– Вы говорите так, будто я – цветочная фея!
– Во всяком случае – очень похожи. Вся в пыльце.
– Еще никто не называл так мои веснушки.
– Значит, я хоть в чем-то – первооткрыватель.
Колдер лукаво подмигнул, и Мифэнви тихо рассмеялась. А солнце, запутавшись в ее рыжеватых кудряшках, упрямо не желавших лежать в строгом вдовьем пучке, и окрасив их ярким золотом, будто подтвердило ее неземное происхождение. Отсмеявшись, она вернулась к рукоделью, а он, встав, снова занялся почтой.
– А вот вы и ошиблись, что никто не станет вам писать. Тут письмо на ваше имя. И пресолидное, – Колдер протянул ей ванильно-розовый конверт с гигантской печатью.
– Ох, это от батюшки! Такая печать может быть только у него… – Мифэнви смутилась. – Мне, право, стыдно за эту склонность отца к столь театральным жестам.
Она поспешила вскочить, чтобы скорее взять письмо, но запуталась в пледе и, ахнув, полетела вперед.
Колдер подхватил ее, и оба замерли. Сердца их колотились бешено и в унисон. И они не могли отвести взглядов друг от друга.
Наконец Мифэнви, густо покраснев, аккуратно высвободилась из объятий деверя, встала и вынула из его безвольных пальцев злосчастный конверт.
Она читала, а Колдер любовался ею, стоящей в косой полосе солнца: даже в этом глухом черном платье она была краше всех разодетых принцесс.
Мифэнви вскрикнула, пошатнулась, и письмо, по круговой, спикировало на пол. В этот раз подхватывать ее не пришлось – она намертво впилась побелевшими пальцами в спинку кресла.
– Батюшка болен… – промолвила тихо, прижав сложенную ладонь к груди и опустив голову, – умирает… – уже совсем тихо проговорила она и как подкошенная рухнула вниз, тоненько заскулив.
Теперь Колдер не раздумывал – бросился к ней, опустился рядом, обнял и прошептал, баюкая:
– Не отчаивайтесь. Будем верить в чудо. Но выезжайте немедленно! Я распоряжусь об экипаже.
Он дернулся, намереваясь встать, но она не позволила ему уйти, как ребенок, схватилась за ворот сюртука и замотала головой.
– Нет. Одна не поеду. Если что-то случится – не выдержу.
Он сглотнул, отгоняя даже мысль о подобном исходе, и, взяв ее за руку, заверил:
– Вы не будете одна. Я еду с вами.
– Благода… – Мифэнви осеклась на полуслове, и Колдер, проследив за ее взглядом, заметил, что внимание невестки привлекла записка, выскочившая из того же конверта. Мифэнви вытащила послание и принялась читать. Постепенно тучи печали, сошедшие было на ее нежное лицо, разорвала улыбка. – Это Мыш. Он пишет, чтобы я не вздумала срываться с места, потому что батюшка, цитирую: «…что-то задумал и чудит…» Мыш пообещал держать меня в курсе и сообщить, когда дело действительно станет плохо. Так он пишет…
– Прескверно пишет, надо признать, – проговорил Колдер, поднимаясь, отряхивая брюки и протягивая руку, чтобы помочь подняться ей. – И кто он вообще такой, этот Мыш?
Мифэнви вернулась в кресло и, усевшись, позволила себе расслабиться:
– Мыш – правая рука моего отца, а заодно – его мозги. Он и начальник стражи, и первый советник, и канцлер… Да легче сказать, кем он не является. На самом деле, его зовут Глейн Нотенгейм, и не будь его при дворе, батюшка давно спустил бы весь бюджет Лланруста на балы и фейерверки.
– Но почему вы зовете столь почтенного человека странным и обидным, на мой взгляд, прозвищем? – Колдер поморщился, давая понять, как он относится к такого рода шуткам.
– Не думаю, что Глейна можно назвать почтенным. Он такой худой и несуразный, и где-то ваших лет, – продолжила она все в том же веселом приподнятом расположении духа, – и еще он альбинос, притом – с красными глазами! На мышь похож. Потому его так все и зовут. Кажется, в Лланрусте мало кто помнит его настоящее имя. Да он и сам себя так же именует. Так что никаких обид.
– Должно быть, мне никогда не вникнуть в политическое устройство Лланруста, – проговорил Колдер, хмыкнув и вновь зашуршав бумагами. – Мышь – царедворец! Что может быть хуже и уморительней?
Но вопрос так и остался без ответа. Едва Мифэнви открыла рот, дабы возразить ему, как была бесцеремонно прервана – в гостиную вбежала горничная, крича:
– Милорд, милорд, там! – запыхавшись от бега, говорила она торопливо, проглатывая слова.
– Итак, Мэрион, что же такое стряслось, что вы ворвались сюда без стука и разрешения? – вкрадчивым тоном поинтересовался Грэнвилл, складывая руки на груди и принимая невозмутимый вид. И надо признать, учитывая его рост и ширину плеч, зрелище получилось впечатляющим.
Девушка вся затряслась и окончательно растеряла слова. Кое-как ей удалось выпалить:
– Там эта леди… В розовых рюшках… Говорит: ваша кузина. И вы должны ее спасти…
– Кузина! – его голос зазвенел от гнева и возмущения. – В жизни не слышал ни о каких кузинах! Тем более в розовых рюшках!
– Она утверждает, что ее имя – Грэнвилл! Что же мне теперь ей передать?
– Ничего. Останься здесь, с миледи. А я спущусь и выгоню эту самозванку прочь.
– О нет, Колдер, я вам не позволю, – решимость на нежном лице Мифэнви говорила о том, что она от своего не отступит. – Вдруг бедная девушка и впрямь нуждается в помощи! Мы не можем бросить ее! Пол бы так никогда не сделал!
– Ах да, конечно! Пол! Наш святой Пол! Заступник сирых и убогих! – яростно прогрохотал Колдер.
– Какой же вы! Какой вы… несносный! – задохнулась Мифэнви и, развернувшись на каблуках, подхватила под руку Мэрион, направляясь к двери.

– Миледи, – оказавшись на безопасном расстоянии от хозяина, Мэрион осмелела, – как вы не боитесь! Он же ни дать ни взять Дракула: худой, бледный, вечно в черном. И весь такой: уууу! я иду пить твою кровь!
– Да бросьте вы, дорогая Мэрион, – расстроенно проговорила Мифэнви. – Колдер – прекрасный человек. Только очень одинокий. А еще вечно переживает за всех. Тут любой станет худым и бледным. Я вот тоже черное ношу, значит, и я Дракула?
– Нет, – Мэрион покачала головой. – Вы пленница. Он зачаровал вас и держит здесь, в своем замке. Ждет, когда зачахнете. А потом он на вас женится. Вас – вы уж простите, но это правда! – все так и называют: мертвая невеста.
– Господи, Мэрион, что за суеверия?
Предрассудки возмущали Мифэнви. Подумать только: уже между городами ходят поезда, летают по небу дирижабли, есть телеграф и газовые лампы, а люди продолжают верить в разные глупости! И не совестно!
За таким разговором они и спустились в холл. И тут Мифэнви почти ослепла от розового всполоха, что тут же метнулся к ней.
– Кузина! Кузина! Ты истинный ангел!
Гостья сжала ее ладони в своих и затрясла. Мифэнви стояла на последней ступеньке и поэтому казалась выше незваной посетительницы, что придавало ей несколько покровительственный вид и позволило рассмотреть свалившую, как снег на голову родственницу. Обладательница невероятного розового платья была ослепительно красива: огромные голубые глаза, золотые локоны, тонкий нос, алые губы, фарфоровая кожа, высокая грудь и тоненькая талия. Казалось, в ней нет ни одного изъяна.
Мифэнви сразу почувствовала себя блеклой и старой, истинной вдовой.
– Я тоже рада видеть вас, уважаемая кузина, – церемонно, как и полагается взрослым женщинам, проговорила она, сделав книксен, – но, к моему глубочайшему сожалению, мы еще не представлены друг другу.
– Ой-ой-ой, кузина, к чему все эти россказни и чинный голос?! Я – Латоя Грэнвилл, можно просто Ти. А ты – Мифэнви? Пол рассказывал о тебе. Я стану звать тебя Мейв.
– Или вы будете называть хозяйку этого замка полным именем и добавлять «миледи», или вылетите туда, откуда явились.
От холода в голосе Колдера, явившегося следом за ними, у Мифэнви волоски на затылке зашевелились – три года назад ей в этом доме оказали столь же недружелюбный прием. Но пока она собиралась с мыслями, подбирая слова, чтобы погасить неизбежный конфликт, Латоя пронеслась мимо нее, подобно урагану, и с воплем: «Колди» бросилась на шею человеку, которого даже самые верные слуги считали прислужником тьмы.
Мэрион даже попятилась, бормоча молитвы, а Мифэнви на всякий случай зажмурилась.
Однако ожидаемого смертоубийства не последовало: Колдер, лишь поморщившись, оторвал от себя любвеобильную родственницу и спокойно поставил ее на пол.
– Все-таки я бы предпочел, чтобы вы выражали радость менее бурно и не сокращали мое имя. И еще – у нас принято предупреждать о визитах заранее: в замке, знаете ли, нет гостевых комнат, – безэмоционально отчеканил он.
– Не будь букой, Колди, – проигнорировав все вышеизложенное, надулась Латоя. – И я ни за что не поверю, что в таком огромном замке не найдется комнаты для меня, – и невинно похлопала длиннющими ресницами.
– Где вы росли? Что за ужасные речь и манеры? Я вовсе не уверен, можно ли вас пускать дальше порога: вы же весь Глоум-Хилл заразите своей розовой чепухой, – смахивая незримые пылинки с безупречного сюртука и отодвигаясь подальше от взбалмошной девицы, холодно проговорил Колдер. – И в замке действительно нет лишних комнат.
Мифэнви, испугавшаяся было, что слишком бурное проявление чувств со стороны Латои приведет к буре, взбодрилась. В ней вновь проснулась та озорная девчонка, которая три года назад встретилась лицом к лицу с угрюмым хозяином Глоум Хилла. Будь она нынешней, разве выдержала бы тогда? Прав был Колдер – цветы здесь вянут…
Да уж, этот замок умеет пить соки!
– Не злитесь, Колдер, и будьте вежливым с гостьей, – строго сказала она. – Тем более что Латоя вполне может занять мою комнату – мне настолько большая не нужна. Там есть ванная и камин.
Колдер недобро прищурился.
– Что ж, если вам плевать на свое здоровье, то я умываю руки, – спокойно сказал он, хотя в темных глазах его полыхала ярость. – Но попробуйте мне только кашлянуть – я выгоню вас прочь. И я не шучу. Приятного вам дня и разрешите откланяться.
С этими словами он крутнулся на месте, мазнув воздух полой черного сюртука, и удалился с оскорбленным видом. И тогда обе леди взялись за руки.
– Не бойся его, – миролюбиво произнесла Мифэнви, отказываясь от официального тона. – И можешь сколько угодно называть меня Мейв. Идем, я тебе все покажу.
Мифэнви жалела об одном: Латое не с чем сравнивать, а значит, она не увидит, как изменился Глоум-Хилл за прошедшие годы. Можно сказать, он стал живым памятником Полу… И те, кто свято исполнял этот долг памяти, не жалели усилий, чтобы столь любимая им обитель хорошела и процветала… И все-таки Мифэнви решила постараться обрисовать новой родственнице случившиеся изменения.
– Только представь, – начала она, взяв Латою под руку и увлекая по лестнице, – когда я приехала сюда с Полом, здесь кругом была пыль, словно никто не жил. И занавесок не было… И цветов…
– Неужели совсем ничего?! – ахнула Латоя.
– Совсем, – подтвердила Мифэнви, – только серые, небеленые стены и рояль. Рояль я запомнила хорошо. Он стоял в отдельной круглой комнате и был великолепен.
– Ты играешь? – Латоя едва не скакала от восторга.
– Раньше играла. Теперь нет. Что-то умерло во мне, когда погиб Пол. Знаешь, на самом деле я ненавижу цветы. Просто сажаю их… Наверное, для Колдера… И чтобы себе самой доказать, что у меня еще есть душа…
– Да, печально у вас тут. Что же вы так и сидите с книгами и разговорами? И балов не даете?
– Какие уж тут балы! У меня был такой нервный срыв, что я полтора года в постели провела. Совсем жить не хотелось. Если бы не Колдер…
Она вздохнула и затихла. К тому времени они достигли комнаты, и Мифэнви повела рукой:
– Располагайся.
– А ты?
– Переберусь в старую комнату Пола.
– И тебе не страшно? Вдруг он… ну… появится, – загробным голосом произнесла Латоя.
– Я не верю в призраков, – Мифэнви резко пресекла ее попытку удариться в мистику. – А потом, даже если он и появится передо мной, буду только рада: уже начинаю забывать его черты.
– Вот мрак-то!
– Что ты имеешь в виду?
– Да все ваше! Я хорошо помню Пола. Последний раз он был таким счастливым. Все о тебе рассказывал. И о Колди. Как будет вас знакомить. Мы тогда посмеялись вдоволь. А потом мы уехали – маман разболелась и торопилась на воды. Приезжаем – а тут!
Мифэнви стиснула зубы и сжала кулаки: она не будет плакать перед этой розовой и беспечной девчонкой. Ни за что.
– Извини, тебе надо отдохнуть с дороги, – сказала леди Грэнвилл, отвернувшись. Чуть поклонилась и юркнула за дверь. Мчалась, не разбирая дороги, до самой комнаты Пола, а там рухнула на кровать и, вцепившись в покрывало, разревелась, как не ревела давно. Колотила, рвала волосы и выла, тоненько и протяжно, как раненая собачонка.
– Пол! Любимый! Почему ты?! Почему?
Тяжело хоронить себя заживо в двадцать лет.

Глава 2. Строки твоей истории…

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
– Ах, как я несчастна! – протянула Джози Торндайк, заламывая руки и откидываясь в кресле.
Ричард Торндайк поправил очки, отложил газету и окинул свою супругу насмешливым взглядом.
– Ангел мой, что-то у вас сегодня подозрительно хорошее настроение.
– Вы находите? – она продолжила буравить взглядом потолок, украшенный нарядными фресками с идиллическими сценками из жизни пастушков.
– Разумеется. Вы не зовете меня чудовищем. Не закатываете сцен. Не грозитесь свести счеты с жизнью. Вот я и раздумываю, что же такое с вами произошло?
– Должно быть, от постоянного нервного напряжения у меня развилась ипохондрия, – бесцветным голосом предположила Джози и для убедительности прокашлялась.
– Ах, вон оно что, – с притворной озабоченностью произнес Ричард. – А я-то все думаю, отчего у вас такой прелестный цвет лица. А это, оказывается, ипохондрия. В следующий раз нужно будет сказать Вардису, пусть внесет в список симптомов.
– Я бы не стала на вашем месте смеяться, – надула губки Джози, а губки у нее, надо признать, были пресоблазнительные. – Клодин мне, между прочим, сказала, а ей сказали на рынке, что в Лондоне сейчас свирепствует страшнейшая инфлюэнца. Кто заражается ею – непременно умирает. И я чувствую, что тоже больна и скоро умру. Поэтому я и говорю, что несчастна. Ведь я еще так молода, чтобы умирать.
– О да, это была бы невосполнимая потеря!
– Жестокий и бессердечный! Вы должны рыдать и молить Бога, чтобы он забрал вашу жизнь вместо моей!
Она надулась еще больше, а в глазах заблестели слезы. Ричард опустил голову и прикрыл лицо ладонью, чтобы юная супруга не заметила его улыбки.
– Неужели вам вправду не жалко меня? Ни чуть-чуть? Ах, как же я несчастна!
Ричард подавил улыбку, подошел сзади к креслу жены, бесцеремонно подхватив ее под мышки, вытащил из уютного кокона одеял и поставил на пол. Несмотря на обеденный час на ней все еще была тонкая сорочка и легкомысленный пеньюар. Длинные темно-русые волосы в беспорядке рассыпались по хрупким плечам.
Он резко развернул Джози к себе и потянул ленты ее неглиже.
– Что… что вы делаете?.. – возмутилась юная миссис Торндайк, пытаясь вырваться из объятий мужа.
– Собираюсь избавить вас от инфлюэнцы. Это такая страшная болезнь, что вам просто никак нельзя пренебрегать профилактическими процедурами.
Серебристый шелк пеньюара скользнул вниз, по точеным изгибам ее фигуры. Одной рукой Ричард ласково сжал изящное запястье Джози, другой – обвил тоненькую талию, привлекая к себе. Джози выгнулась ему навстречу, а губки ее приоткрылись, чем Ричард не преминул воспользоваться, впившись в них страстным, обжигающим поцелуем.
Обретя возможность дышать, Джози тут же взвилась:
– Да что вы себе позволяете?! Сейчас же день! Сюда в любую минуту могут войти!
– И что? – прошептал ей в самое ушко Ричард, перед тем как укусить его, – они лишь увидят, что я целую свою прелестную жену. Разве это запрещено?.. – он перебрался на шейку и опустился к ключице.
– Ах… Вы целуете меня не так…
– Скажите, ангел мой, как следует… вас целовать, и я тотчас же исправлюсь… – голос его прерывался от едва сдерживаемой страсти.
– Это слишком предосудительно… Слишком соблазнительно… Ах… – она стащила с него очки, в очередной раз удивившись необыкновенной синеве его глаз и слишком длинным для мужчины ресницам, запустила пальчики в густые угольно-черные волосы и с жаром ответила на поцелуй…
Вскоре они перебрались на оттоманку и стали поспешно избавлять друг друга от оставшейся одежды. Он вторгся в нее грубо, резко, сразу погрузившись на всю длину. Она не возражала, лишь выгнулась дугой и запричитала нищенкой на паперти: «Господи!.. О господи!..» Он двигался быстро и яростно, а Джози стонала в голос и металась по оттоманке, комкая атласное покрывало. Ее уже не волновало, что кто-то может войти и увидеть…
Когда все закончилось, она лежала без мысли в голове и ворошила его обычно столь безупречную прическу. Тонкие длинные пальцы Ричарда выписывали на ее теле только одному ему известные знаки.
– Я говорила вам прежде, что не люблю вас…
– О да, неоднократно и в самых прямых выражениях.
– Так вот, – лениво произнесла она, – теперь я вас ненавижу. И это не шутка. Моей ненависти хватило бы на то, чтобы взорвать мир.
– Чем же я заслужил такое? – псевдообиженно пробормотал он, введя в нее сразу три пальца.
Джози вскрикнула, глаза ее распахнулись.
– Мне больно, – прохныкала она, подаваясь перед и насаживаясь на них. Он ускорил движения, заставляя ее всхлипывать.
– Так чем же? – напомнил он, наклоняясь и кусая ее розовый сосок.
– Вы… вы… ах… вы… жестокий, свирепый… вы животное. Безжалостный монстр! – прокричала она, приподымаясь на локтях и шире раздвигая ноги. Еще несколько движений, и она кончила с громкими вскриками. Почти потеряв сознание, она упала в его объятья. Он взял ее руку и прошелся языком по нежнейшему атласу ее запястья.
– Джози, радость моя, ответьте мне на один сакраментальный вопрос: если вам так не нравится все, что происходит между нами в интимном плане, почему вы не просите меня сменить тактику? Быть нежнее? Зачем подбадриваете, стонете и просите не останавливаться?..
Она вздохнула, несколько судорожно, потому что кончик его языка вновь обвел пленительную окружность ее соска.
– Понимаете, Ричард, – проговорила она, укладываясь так, чтобы ему было удобнее ласкать, – умом я понимаю, что все это неправильно, предосудительно и грязно… И приличная леди должна сгореть от стыда, что с ней происходило такое… И я сгораю, и плачу, и ненавижу вас за этот стыд… Клянусь себе однажды ночью всадить вам нож в грудь… Схожу с ума от унижения и обиды… Но когда вы касаетесь меня… Ах… Мне… Мне… совсем не хочется быть леди… Пожалуйста, не останавливайтесь, – хныкнула она.
Но он лишь тяжело вздохнул и отстранился. Несколько секунд прошло в молчании. Ричард нашарил очки и водрузил их на нос, словно они возвращали здравый смысл.
– Джози, как мне заслужить вашу любовь? – сказал он серьезно и даже печально.
– Не знаю, – она пожала плечиками. – Может, если бы вы сделали что-нибудь романтичное, я бы подумала…
– Насколько романтичное? – спросил он, подбирая разбросанную по полу одежду. Она наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц. Гибкий, стройный, поджарый, и движения, как у хищника, сильного и уверенного в себе.
– Что-нибудь безумное и скандальное…
– Джози, не вы ли давеча читали мне лекцию о приличиях? – он натянул брюки и набросил рубашку…
– Вы не поняли. – Она привстала, тряхнула головой, волосы водопадом ринулись вниз, глаза мужа при этом восторженно вспыхнули, – скандальное не значит предосудительное.
– Я действительно не понимаю. – Он присел рядом, она тут же забралась к нему на колени и свернулась клубочком…
– Понимаете, днем вы такой обычный, даже занудный… А по ночам – разнузданный, бесцеремонный, грубый.
– А вам бы хотелось наоборот?
– Нет, мне бы хотелось, чтобы днем вы не сидели с этими своими книжками и вашими унылыми друзьями, а развлекали меня…
– О, мой ангел, я не могу бросить научную деятельность даже ради этого…
– Вот видите, все-таки вы – зануда… – Она потерлась носом о его ладонь и с удовольствием почувствовала, как по его телу пробежала дрожь.
– Хорошо, – он сдался на милость победительницы, – давайте вернемся к тому, на чем остановились, – к скандальному, но не оскорбительному…
– Например, меня бы могли похитить разбойники, а герой бы меня спас…
Ричард поправил очки и прокашлялся:
– А роль героя, я так понимаю, отводится не мне?
– Ну разумеется, – тоном, каким объясняют азы маленькому ребенку, заявила она. – Герой должен быть юным и прекрасным, а вы – старый и уродливый!
Ричард поперхнулся.
– Мне же всего тридцать два, – робко напомнил он.
– Вот именно, целых тридцать два. И вы – очкарик. А еще – заикаетесь, если сильно волнуетесь, как в тот раз, когда просили моей руки…
– И после этого вы называете меня жестоким и безжалостным? – сощурившись, поинтересовался он.
– Ах… вы просто невыносимы… Это же я рассказываю… И мне, между прочим, холодно, могли бы меня одеть, а то только раздеваете…
– А что делать, ежели у вас отсутствует не только элементарный вкус, но и чувство меры, вот и приходится избавлять вас от лишнего…
– Злой вы человек, – она была обижена, но все-таки позволяла ему крутить себя и так и сяк, чтобы он мог аккуратнее завязать ленты ее более чем легкомысленного наряда.
– Безусловно, – согласился он. – Я даже не буду спорить… Но, признаться, вы меня заинтриговали: какая же роль в вашем романтичном приключении отводится мне? Я просто сгораю от любопытства.
– У вас совсем нет фантазии? За что вас только держат в Королевской академии наук?!
– Действительно, завтра подаю в отставку, сжигаю все свои книги и совершаю аутодафе – зачем такой никчемности занимать место под солнцем.
– Ричард, с вами никогда не поймешь, шутите вы или вправду обижены! – возмутилась она. Он же закатил глаза и мысленно попросил силы небесные укрепить его дух и выдержку. Джози немного позлилась, но все-таки снизошла: – Вы будете злобным главарем разбойников…
– Кто бы сомневался, – пробормотал он, подходя к камину и опираясь на мраморный выступ.
– Да, – Джози в возбуждении заходила по комнате. Щеки ее пылали, а глаза горели. – Вы привяжете меня к дереву и будете… – она запнулась, подбирая слова, – в общем, вы надругаетесь над моим невинным телом…
– А как же герой? – напомнил Ричард.
– На то он и герой. Он не только спасет несчастную, но еще и будет залечивать раны ее искалеченной души…
– А вы знаете, я начинаю находить определенные прелести в участи главного злодея. Не люблю пафос и сахарную пудру.
– Ну вот! Вечно вы все испортите – злодей должен раскаяться. И сам отдаться в руки палачей.
– С чего вдруг?
– Ну как же, должен же он понести наказание за оскорбленную невинность героини…
– Это еще спорно.
– Бесспорно! В конце концов, это моя история. Или вот еще, потому что ту вы испортили!
– Все! Молчу! И весь внимание!
– В общем, есть прекрасный остров в море. На нем живет юная и непорочная принцесса, которую местные… как их там…
– Обычно – аборигены…
– Да… эти аборигены считают принцессу белой богиней и молятся ей каждый день… Богиня же сидит на троне и повелевает…
– Очень мудрая правительница, – как бы невзначай заметил Ричард.
Джози нахмурила идеальные бровки, что означало крайнюю степень гнева:
– Не влезайте раньше времени! Вы еще появитесь!
– Это обнадеживает.
– Принцесса знает, что однажды за ней приедет прекрасный юноша на корабле с белоснежными парусами… но… вместо этого… на остров нападет дракон… Он хватает принцессу и утаскивает ее в свое логово…
– И зачем же? Он хочет ее съесть?
– Вовсе нет, – Джози вдруг густо зарделась, – он прикует ее к стенке в высокой башне и станет… подвергать ее… сладостным истязаниям…
Ричард подошел к ней, приподнял личико за подбородок и заглянул в глаза.
– Вам не кажется, любовь моя, что в ваших историях несколько смещены моральные акценты? – Он обвел контур ее губ большим пальцем и, наклонившись, поцеловал в самый уголок.
– Вас это беспокоит? – удивилась она.
– Очень, – совершенно серьезно отозвался он. – Почему прекрасная героиня никогда не достается благородному герою?
– Благородный герой – несбыточная мечта. А злобные разбойники и свирепые драконы – суровая реальность. Мечты сбываются редко и, к сожалению, уже после того, как с человеком случилась реальность…
И тут Ричард напугал ее тем, что со стоном рухнул к ее ногам.
– Джози, родная, любимая! – вскричал он, осыпая поцелуями ее пальчики, – что я наделал?!
– Ричард, что с вами? – его отчаяние было таким искренним, что Джози растерялась. – Зачем вы так? Это же просто истории!
Он помотал головой и уткнулся лбом в ее грудь.
– Джози, а если я подарю вам остров, посажу вас на пьедестал и стану звать богиней, я смогу рассчитывать на ваше прощение?
– Ричард, мне совершенно не за что вас прощать. Я не понимаю, почему эти истории так обеспокоили вас?
– Вы – невинное дитя, Джози. Вам сложно представить себе механизмы, через которые зло разрушает чистые души… Недавно вы сказали, что ненавидите меня… Но я заслуживаю лишь презрения…
Его трясло, и Джози, испуганной и притихшей, оставалось только гладить его по голове, утешая.
Понемногу он успокоился, встал, обнял ее и спросил:
– В каких широтах вы бы хотели остров?
– В южных… Чтоб там пели диковинные птицы и росли великолепные цветы…
– Обещаю, цветами будут усыпаны все дорожки, по которым будет ступать моя богиня.
– Правда?!
– Клянусь… А потом я вложу нож в вашу нежную ручку, чтобы вы исполнили свою клятву.
– Какую? – Джози наморщила лобик, припоминая.
Он разгладил морщинки и нежно поцеловал ее в темные завитки волос.
– Ту, где вы убиваете меня, пока я сплю.
Джози подняла личико и посмотрела на своего супруга. В ее серых глазах плясали искорки тревоги.
– Зачем вы так?
– Забудьте пока… – попросил он, – и знаете что, ваши истории получились весьма занятными и увлекательными. Вам бы следовало их записать.
– О! – горестно пропела она. – Вы же знаете, как я не люблю много писать. У меня будут мозоли от пера…
Ричард улыбнулся, радуясь возвращению привычной Джози – избалованной, капризной, маленькой, обожаемой девочки.
– Тогда у меня для вас есть один подарок. Соизволите прогуляться со мной?
– Еще только час, я выхожу гулять после трех…
– Джози, я говорю не о вас, а о нас с вами. Составите мне компанию?
– У вас прямо какое-то нездоровое желание гулять со мной по улицам. Да еще эта ваша дурацкая привычка держать меня за руку, когда все пары ходят под руку…
– Ангел мой, и как вам только удается испарять всю мою нежность?!
– Я совершенно не понимаю, что вы имеете в виду. Но хвастаться мною – а вы ведь именно это и делаете – сущее ребячество. Неужели вам нравится, чтобы все смотрели нам вслед и сравнивали: мою красоту и вашу, так сказать, более чем заурядную внешность?
Ричард промолчал, стиснув кулаки. Сделав вид, что не услышал ее тирады, он подошел к газетному столику и взялся за колокольчик. На зов явилась обширная дама в накрахмаленном чепце:
– Клодин, даю вам чуть больше часа на то, чтобы вы искупали, причесали и нарядили госпожу. И просьба – не позволяйте ей делать это самой, а то придется потратить еще час на переодевание.
– Я вообще-то здесь! – запротестовала Джози, но Клодин кивнула господину и утащила ее за собой.
По дороге в ванную юная миссис Торндайк разрабатывала планы мести – один коварнее другого.

Глава 3. Цена решений

Северный Уэльс, вольный город Лланруст, 1875 год 
– Не правда ли, они удивительны? – принцесса рассматривала цветы, чуть склонив голову набок.
Пол завороженно смотрел на нее. Даже смысл ее вопроса не сразу коснулся его сознания.
– О да, разумеется, розы в сентябре, да еще здесь, в Северном Уэльсе. Что может быть удивительнее? – Пол решительно шагнул к ней и взял за руку. Девушка смутилась. Она робко прижала кулачок к груди и залилась краской. Все так же глядя на устеленную золотой листвой тропинку, она тихонько проговорила:
– Что бы я ни посадила в землю – все обязательно прорастет. Родственники смеются, предлагают мне при случае закопать в землю палку. Говорят, и она даст ростки.
– Какое чудесное качество! – искренне восхитился Пол. – Чем больше я узнаю вас, тем больше очаровываюсь.
– О, полно, вы перехвалите меня!
– Не думаю, что это возможно.
Она лишь робко улыбнулась.
– Приходите сегодня пообедать с нами. После мы собираемся на прогулку, а вечером будет бал. Батюшка очень любит балы.
– Какой плотный у вас график – вряд ли он позволит нам остаться наедине. Поэтому спрошу сейчас: я ведь упустил свой шанс на поцелуй? – Она кивнула. – Как мне вернуть его обратно?
– Я ведь говорила, – она приподнялась на цыпочки и шепнула ему на ухо: – Похитьте меня.
Отстранилась и исчезла, прежде чем он успел опомниться, растворившись в серебристо-золотом мареве осеннего парка.
А ему хотелось смеяться и кричать от счастья.

Лланруст прекрасен в любое время года. Но осень ему особенно к лицу. В осеннюю пору уютный городок с готическими зданиями и старинным мостом над рекой – будто иллюстрация к сказке об эльфах. А присутствие Мифэнви только добавляло уверенности в волшебном происхождении этого местечка.
Пол был несказанно благодарен своему куратору, что тот отправил его изучать вольные города. Прежде Полу это явление было интересно лишь с точки зрения теории права. А теперь… Как там выразился Спарроу: «Добавился и личный интерес».
Молодому Грэнвиллу очень нравилось, что его спутница не сыплет словами, как многие ее сверстницы, а больше молчит. Или время от времени дарит ему чуть смущенную светлую улыбку. Рядом с Мифэнви было так чудесно молчать.
Наставница принцессы, миловидная старушка в шляпке с невозможно огромными цветами и в фиолетовой шали, оказалась очень тактичной: увидев взаимную заинтересованность молодых людей, она следовала за ними на почтительном расстоянии.
Должно быть, это обстоятельство и то, что ему дано было милостивое разрешение называть принцессу просто по имени, заставили Пола решиться и, нежно взяв свою спутницу за руку, он сказал:
– Мифэнви, что бы вы ответили, если бы я, после нескольких часов знакомства, сделал вам предложение?
– Есть вещи, для которых, чтобы разглядеть их суть, требуются годы, а есть то, что понимаешь сразу, – порозовев, смело ответила она. – Я бы обиделась, не сделай вы этого.
– Тогда, – пылко заявил он, прижимая ее ладошку к груди, где трепетно и торжественно билось сердце, – Мифэнви Лланруст, станьте моей женой!
– С удовольствием, Пол Грэнвилл. И я думаю, мы сегодня же, на балу, должны объявить о нашей помолвке. То-то батюшку хватит удар.
Теперь уже обе ее ладошки в голубых перчатках он страстно прижимал к груди. А она смотрела на него светлыми сияющими глазами. И осень бросала им под ноги все свое великолепие.

Правитель Лланруста не совсем король. Но Дориану нравилось именоваться Пятым, носить корону и использовать название города в качестве своего родового имени. А еще он тайно мечтал о выгодном династическом браке, хотя точно знал, что Мифэнви сама изберет себе спутника жизни и он не станет этому противиться – все-таки единственная обожаемая дочь.
И вот теперь, когда его маленькая Мейв стояла перед ним, склонив голову, а рядом с ней находился красивый юноша с упрямым взглядом, Дориан четко понимал, что девочка выросла и вольна сама выбирать свою судьбу.
Он вальяжно спустился с трона, проковылял к ним и, соединив руки влюбленных, произнес:
– Ну что ж, раз вы уже все решили, мне остается только благословить вас. И знаете что, Грэнвилл, берегите ее – она у меня такая хрупкая.
Пол с нежностью посмотрел на рыжеватую макушку своей невесты – теперь уже точно невесты! – и заверил будущего тестя:
– Обещаю беречь вашу дочь пуще собственного сердца.
– Вот и славно! Да вы со свадьбой-то не тяните – я внуков хочу!
При этих словах Мифэнви зарделась и спрятала личико на груди у своего избранника.
– Идите танцуйте, это будет дивный бал!
И они танцевали, и смеялись, и парили среди звезд. И музыка, которой всегда был полон замок правителя Лланруста, казалось, звучала только для них.
После очередного тура вальса Пол наклонился к своей спутнице и шепнул:
– А вот теперь пора!
– Что же? – удивилась она.
– Похищать вас, – сказал он и увлек ее за собой в зимний сад.
Через огромные окна лился яркий лунный свет, придававший всем предметам фантасмагорические очертания. Экзотические растения затеяли на стенах постановку театра теней. А Мифэнви, в платье цвета шампанского и с крохотной короной на голове, сияла только для него.
Пол обнял ее и, глядя в прекрасные сияющие глаза, начал:
– Пока я не встретил вас, Мифэнви, я не верил, что можно влюбиться с первого взгляда…
– Глупый! Молчи! – перебила она и, приподнявшись на мысочки, поцеловала его. Неумело. Быстро. Но то был восхитительный поцелуй.

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Мифэнви проснулась и по-детски, кулачком, потерла глаза. Она не помнила, когда перебралась на кровать, и как уснула, и почему укрыта одеялом. Наверняка Колдер заходил ее проведать. Сколько бы он ни говорил, что ему все равно, в каких она будет условиях, сам же первый кинется проверять, все ли у нее хорошо.
Ах, Колдер…
Нужно скорее вставать, пока Колдер и Латоя не встретились и не полетели искры.
Мифэнви вызвала служанку и распорядилась доставить из кухни горячей воды. Немногим позже, приведя себя в порядок, она спустилась в столовую, чтобы велеть накрывать ужин.
Латоя уже была там, на этот раз она облачилась в вызывающе лиловое платье и прохаживалась, по-хозяйски заглядывая в каждый уголок.
– А здесь мило! Я-то думала, что ваш Глоум-Хилл – как гроб, весь в красном бархате. А тут уютненько. И салфетки – шарман-шарман, как говорит моя маман. Тончайшие! Скажешь потом, откуда такие?
Мифэнви растерялась, оглушенная таким градом слов.
– Я уже говорила тебе, что Глоум-Хилл изменился. А салфетки… Я связала их сама… Меня тетушка научила. Она когда-то жила в Брабанте…
– Это же сколько нужно терпения! – воскликнула Латоя.
– Вдовство отлично учит многим добродетелям, – спокойно парировала Мифэнви.
Вошла повариха, и женщины погрузились в обсуждение вечернего меню.
Круглая комната-подиум, которую Мифэнви для себя прозвала рояльной, примыкала к столовой. И сейчас Латоя добралась до инструмента и стала терзать его. Каждый неверный звук резал тонкий слух леди Грэнвилл, как крик о помощи. Она морщилась и все время извинялась перед поварихой Ханной за свою растерянность. Наконец, попросив Ханну не забыть о пудинге с персиковыми цукатами, она поспешила на выручку роялю.
– Ну что же ты как маленькая! – несмотря на мягкий характер, Мифэнви порой бывала очень строгой. – Разве можно садиться за инструмент, не умея играть!
– Неужели правда? – искренне удивилась Латоя. – А маман всегда говорила, что я довольно сносно тренькаю.
– Тренькаете вы совершенно несносно! – заметил подошедший Колдер.
– Какой ты грубый, кузен! – обиделась она. – Я, между прочим, играла для гостей на семейных вечерах.
Колдер и Мифэнви переглянулись, дружно закатив глаза.
– Мне искренне жаль гостей, – громким шепотом произнес Колдер, беря Мифэнви под локоток и наклоняясь к ней. Она лукаво улыбнулась ему.
Латоя разозлилась еще больше:
– А вот если вы оба такие умные, то возьмите и сыграйте! А я послушаю, как надо!
Мифэнви покачала головой:
– Прости, но я не могу… Говорила тебе уже…
– Тогда, может, ты, Колди? – Латоя воззрилась на него почти умоляюще.
– И правда, Колдер, я ведь ни разу не слышала, как вы играете. Прошу вас, для меня, – ласково попросила Мифэнви, касаясь его руки. Прикосновение было легким, как полет бабочки, но его оказалось достаточно, чтобы мужчина вздрогнул и бросил на просительницу печальный затравленный взгляд.
– Хорошо, – согласился он, – что бы вы хотели услышать?
Мифэнви чуть прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания о том времени, когда музыка наполняла каждый ее день. Сейчас звуки каскадом обрушились на нее: пьянили, очаровывали, уносили… Словно старые друзья, что нагрянули после долгой разлуки, мелодии загомонили все разом, и у Мифэнви голова пошла кругом от этой какофонии.
– Не могу определиться, – грустно улыбнулась она, – так давно ничего не играла и не слушала… Выберите вы.
Колдер кивнул, сел к роялю, прикрыл глаза, задумавшись, а потом его тонкие чуткие пальцы коснулись клавиш. «Лунная соната» влилась в тишину вечернего замка глотком свежего воздуха.
Мифэнви плакала, как плачут, встретив кого-то дорогого, из тех, кого уже и не чаяли повстречать.
И даже Латоя притихла, завороженная красотой исполняемого произведения.
Едва последний звук растаял в воздухе, как Мифэнви, будто вынырнув из ночной реки, обновленная и переполненная, кинулась к деверю.
– Колдер, вы невероятно играете! Как вы смели три года мучить меня беззвучием?! Никогда так больше не делайте! – лепетала она, тряся его за руку.
И Колдер, глядя в эти бездонные чистые глаза, поклялся играть каждый вечер.
Как раз подали ужин, и все они, взволнованные и радостные, вдруг помолодевшие, болтая о всяких пустяках, двинулись к столу. Колдер отодвинул стул и помог сесть Мифэнви, Латоя же уселась сама. И они говорили, говорили: о погоде и политике, о светских скандалах и философии. Где-то Латоя была заводилой, где-то лишь наблюдала, открыв рот, как хозяева замка перебрасываются цитатами из классиков, с легкостью переходя при надобности то на латынь, то на греческий, то на французский.
– Кстати, – словно опомнился Колдер, – когда вы, дражайшая кузина, появились здесь, вы сказали Мэрион, что вас нужно срочно спасти? Что стряслось?
– Эх, Колди, как я могу доверить тебе тайну моего сердца, когда ты все время такой официальный?! – сказала она, полушутя-полугрустно.
– Доверься мне, – Мифэнви покровительственно накрыла ее ладонь своей.
– При всем уважении, Мейв, ты вряд ли сможешь мне помочь.
– Ну что ж, тогда поведайте нам обоим! Две головы все-таки лучше, – подбодрил ее Колдер.
И Латоя вдруг посерьезнела и погрустнела. Несколько раз ковырнув салат вилкой, она вздохнула и решилась:
– Все дело в том, что я оказалась в центре скандала.
И затихла.
Мифэнви нежно пожала ей руку.
– Ох, бедняжка! Так что же случилось? Тебя соблазнили и бросили?
Латоя мотнула головой.
– О, Мейв, дорогая, все гораздо-гораздо хуже! Я пожелала быть соблазненной: проиграла пари.
Повисла пауза.
Колдер сидел мрачный и в неровных отблесках свечей казался бледнее обычного.
– Странный спор! – наконец проговорил он холодно. – Тем более, как я понимаю, заключался он между леди и джентльменом?
– Верно, я заключила пари с графом Джоэлом Макалистером, он известный пройдоха и светский лев, и все матери держат своих дочерей подальше от него… Но маман… Он совершенно сбил ее с толку. Она так доверяла ему. А обо мне и говорить нечего – я захотела его сразу, как увидела.
От этих подробностей Мифэнви залилась краской, а Колдер с трудом сдерживал ярость.
– И что же, нынче весь лондонский свет так изъясняется? – вкрадчиво поинтересовался он.
– Нет, но мы с маман всегда называли вещи своими именами. С тех пор как восемь лет назад умер отец, пусть земля ему будет пухом, маман перестала меня воспитывать.
– Это было крайне неосмотрительно с ее стороны, учитывая количество и размеры розовых слонов, что живут в вашей голове, – заметил Колдер, покрутив бокал.
– Уж как есть, – вздохнула Латоя, – ну, в общем, мы поспорили на ночь любви, и я проиграла.
– И… этот джентльмен… он что… попросил у тебя… оплату долга? – дрожащим голоском промолвила Мифэнви. Подобные легкомыслие и безнравственность просто не укладывались у нее в голове.
– Да, и я расплатилась сполна, – уткнувшись взглядом в стол, пробормотала Латоя.
Мифэнви тихо вскрикнула и лишилась чувств.
Колдер тут же подскочил к ней, подхватывая и укладывая на кушетку, что стояла неподалеку.
– Ну что ты стоишь столбом! – заорал он на незадачливую рассказчицу, словно та была служанкой. – Открой окно и подай соли, ты же наверняка их носишь с собой!
Латоя, потрясенная степенью невинности своей вновь обретенной кузины, тут же бросилась выполнять его приказы.
Постепенно Мифэнви пришла в себя, поднялась и села, тихонько поблагодарив близких за участие.
А Колдер, стоявший рядом на коленях и все еще легонько придерживавший ее за талию, обрушил на Латою накопившийся гнев:
– И как ты после такого посмела явиться сюда?!
– Ах, Колди, я была в отчаянии. Нас с маман везде перестали принимать, потому что подлец Макалистер все рассвистел. Невозможно даже было высунуться на улицу – в меня едва не пальцами тыкали… Ах… – и закрыв лицо руками, она разрыдалась.
Мифэнви патологически не могла видеть плачущих людей, особенно женщин. Еще пошатываясь после недавнего обморока, она все-таки встала, подошла к Латое и обняла ее за плечи:
– Не плачь, мы что-нибудь придумаем, – заботливо проговорила она.
– Нет, – решительно замотала головой Латоя, – тут уже ничего не придумаешь. Все погибло.
– Ты хоть понимаешь, – Колдера трясло от ярости, – что из-за паршивой овцы вроде тебя позор ляжет на весь род Грэнвиллов?
О реальных последствиях он старался даже не думать: нужно было быть святой, как Мифэнви, чтобы, живя под одной крышей с одиноким молодым мужчиной, не навлечь на себя сплетен и кривотолков. Ему хотелось схватить эту грязную мерзавку за волосы и выставить вон, прямо вот так, в ночь.
– Теперь-то я понимаю… – печально протянула Латоя, утыкаясь носом в худенькое, пахнущее корицей и ванилью плечо Мифэнви. Та лишь покрепче обняла кузину и погладила ее по спине.
– И надеюсь, ты осознаешь, что не можешь больше оставаться здесь ни минуты, – решительно сказал хозяин Глоум-Хилла. – Я позову дворецкого, попрошу, чтобы он сопроводил тебя к подъемнику и помог найти экипаж.
– О нет! – она рванулась из объятий Мифэнви и бухнулась на колени перед Колдером. – Кузен, прошу, умоляю, не прогоняй меня! Мне некуда идти! Даже родная мать теперь не хочет меня видеть! Прошу!
Мифэнви, взволнованная и потрясенная, была в шаге от того, чтобы последовать ее примеру.
– Колдер, я тоже прошу вас, не прогоняйте бедняжку, – испуганно пролепетала она, готовая принять на себя всю тяжесть его гнева.
Колдер глубоко вздохнул, ему требовалось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы сохранять хладнокровие и не пнуть стоящую возле него на коленях белокурую женщину.
– Мифэнви, – сказал он как можно спокойнее, хотя сам звук ее имени уже лишал его почвы под ногами, – я тоже прошу вас проявить благоразумие. Если она останется – о вас же начнут тоже говорить черт-те что.
– Я не боюсь пересудов! – вскинув голову, проговорила леди Грэнвилл.
– А вот я боюсь! – прокричал лорд Грэнвилл. – И не допущу, чтобы ваше честное имя трепали по ветру из-за того, что эта… дрянь… перемазала вас своей грязью!
Латоя завыла и еще сильнее вцепилась в его колени.
– Колдер, не злитесь… Есть возможность все уладить, – почти радостно проговорила Мифэнви, – письмо батюшки, вы забыли, я могу уехать… Слухи в нашу глушь доходят медленно – поэтому никто и не узнает, была ли я здесь в день прибытия Латои или нет.
Колдеру в ее словах чудилось прощание и хотелось самому ползти за ней на коленях, выть и умолять остаться… Но он понимал, что сейчас это единственный выход.
– Но тогда вам придется уехать насовсем, – упавшим голосом произнес он.
– Что вы, здесь же могила Пола! Я обязательно буду ее навещать!
– Пол похоронен внизу, на церковном кладбище. Вам незачем будет подниматься в Глоум-Хилл.
Голос его звучал все глуше. Латоя по-прежнему не отпускала.
– Я ведь буду знать, что здесь меня ждет дорогой друг…
Латоя вдруг вскочила, словно напрочь забыв о недавней сцене, и воскликнула:
– Все можно решить куда проще. И тогда Мейв не придется уезжать навсегда.
– Меня пугают твои простые решения, – честно сказал Колдер.
– Не бойся, Колди, ты просто должен жениться на мне…
Мир дрогнул и разлетелся на мириады осколков…

Глава 4. Пухом ангельских крыл…

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Через полтора часа Джози Торндайк спустилась в холл. На ней было элегантное кремовое платье, оттененное нежно-розовым кружевом, изящная шляпка с розанами и перьями и светлые перчатки. В руках она сжимала изящный ридикюль, расшитый драгоценным бисером. Турнюр и шлейф делали ее похожей на паву, сложившую свой роскошный хвост. Она остановилась на нижних ступеньках лестницы, опираясь на перила и чуть изогнувшись в талии.
Ричард замер, в который уж раз завороженный утонченной красотой и грациозностью своей жены. Несколько секунд он любовался ею, затем подошел, обнял за талию и приник к ее губам. Как всегда, он целовал ее властно и дерзко, исследуя языком каждый уголок ее рта. Джози прикрыла глаза, и густые тени от длинных ресниц заплясали на ее щечках. Она положила ладошки на плечи Ричарду и переживала о том, чтобы в своем порыве он не измял платье и не испортил прическу.
Наконец он оторвался от сладостного плена ее губ, и Джози встретилась с его сияющим взглядом: сейчас, когда она стояла на ступеньках, их лица были на одном уровне. Очки в тонкой серебряной оправе придавали его взгляду невинность, а ресницы добавляли лучистости. И Джози, к своему удивлению, почувствовала легкое головокружение, утопая в невозможной синеве этих глаз. Она даже покачнулась, и ему пришлось подхватить ее.
– Однажды, – прошептал он ей на ушко, бережно, как фарфоровую статуэтку, опуская на пол, – я окончательно сойду с ума от вашей красоты… И что вы тогда будете делать со мной?
– Хм… – она демонстративно задумалась, приложив пальчик к губам, – скорее всего… тотчас же сдам в Бедлам. И попрошу, чтобы вас посадили на цепь как особо опасного.
Радость тут же сползла с его лица.
– Порой я нешуточно боюсь вас, любовь моя, – проговорил он, поспешно опуская глаза, чтобы она не уловила мелькнувшей в них муки.
Она фыркнула, как рассерженный котенок:
– Могли бы и похвалить меня! Ведь я ответила вам в вашей любимой манере, когда не поймешь – смеетесь вы или всерьез!
– Вот уж воистину убийственный сарказм! – с этими словами он взял ее за руку и повел к двери.
На улице люди оглядывались им вслед и перешептывались. Виданное ли дело – прилюдно держаться за руки! Джози злилась: вечно он позорит ее! Почему нельзя вести себя как все! Неужели он не понимает?! Сказано, не светский и не джентльмен!
Хорошо хоть, лавка, куда он ее вел, оказалась лишь в паре кварталов от их дома. Она располагалась в цокольном этаже одного из особняков Хэмпстеда и почти не бросалась в глаза из-за плюща, что живописно раскинулся по стене.
– Прошу вас, миледи, – Ричард открыл дверь и пропустил Джози вперед, слегка поклонившись.
После яркого света дня полумрак лавки заставил Джози потереть глаза. Оглушенная тишиной, она почувствовала, как муж аккуратно притворил за собой дверь, потом, подойдя сзади, обвил рукой ее тонкий стан.
К ним навстречу тотчас же выскочил владелец лавки, представившийся Гастоном Ленуа. Месье Ленуа был мал ростом и худ, как жердь, а оставшиеся волосы смешно топорщились вокруг яйцеподобной лысины.
– О, богиня удачи сегодня благоволит ко мне, раз в мою скромную обитель залетела столько редкая пташка, – проговорил он, расшаркиваясь. Джози протянула ему свою изящную ладошку, и француз, склонившись, дерзко поцеловал ее чуть выше линии перчатки. Джози вспыхнула, Ричард недобро прищурился. – Мадам, прошу простить меня, но ваша красота напрочь лишает мужчин здравого смысла, ваш супруг не даст соврать.
– Прекрати паясничать, Ленуа, – холодно произнес Торндайк, с явной неохотой отпуская жену. – Мы к тебе по делу.
– Ну так что же вы стоите в дверях! Проходите, я всегда рад таким гостям! – Ленуа поклонился, приглашая их внутрь.
Джози никогда не посещала подобные лавки, поэтому сейчас рассматривала предметы с детской восторженностью.
– На прошлой неделе ты говорил мне, что тебе привезли пишущую машинку. Ты еще хвалился, что это уникальный экземпляр, сделанный под заказ?
– Верно, дивная вещица. Настоящее произведение искусства, если таковым может быть механизм, – в Ленуа проснулся торговец. – Ты наконец-то решил обзавестись? А то писать монографии от руки не комильфо.
– Я покупаю машинку для миссис Торндайк, она хочет начать карьеру писательницы, – слегка перегибаясь через витрину, громким шепотом произнес Ричард.
Джози слушала его вполуха, поглощенная созерцанием всевозможных вещиц. Назначения некоторых из них она и представить себе не могла.
Любопытствовать приобретаемым предметом она не стала, полностью доверившись в этом плане Ричарду. К собственному изумлению, вниманием ее завладели стеллажи с книгами, занимавшие добрую часть лавки. Она обошла один из них и вытащила с полки книгу.
В это время дверной колокольчик известил о том, что явились новые покупатели. И тут Джози оценила выгоду своего положения: сквозь полки ей отлично был виден весь торговый зал, в то время как она, благодаря своей миниатюрности, оставалась совершенно невидимой.
Вошли две дамы. Судя по глухим темным платьям, унылым пучкам и постным физиономиям, они, определила Джози, принадлежали к презираемому ею разряду старых дев и наверняка зарабатывали себе на жизнь, вбивая грамоту в головы каких-нибудь богатеньких недорослей.
Джози быстро потеряла интерес к вошедшим, куда больше ее занимала книга, которую она держала в руках. Надпись на обложке была на каком-то неизвестном языке, зато, судя по боковому обрезу, в книге имелись картинки. Джози быстро открыла одну из них и густо залилась краской – иллюстрация поражала фривольностью: обнаженные женщина и мужчина сливались в любовном экстазе. Партнер схватил свою любовницу за локти и брал сзади. Женщина прогнулась в спине. Мужчина выставил одну ногу вперед, прижав бедро женщины, и наверняка погружался в нее до предела, судя по тому, что рот партнерши был раскрыт в безмолвном крике. У Джози перехватило дыхание, щеки ее запылали, а одежда вдруг стала тесной. Она прекрасно понимала, что благовоспитанная леди должна лишиться чувств при виде столь откровенной сцены. Следовало немедленно захлопнуть книгу и убрать ее подальше, но Джози не могла оторвать взгляда от этой картинки, страстно желая оказаться на месте женщины. Так же прогнуться и почувствовать глубоко внутри себя внушительный член мужа… Через просвет в полках она бросила взгляд на Ричарда. Он стоял, свободно опершись о выступ витрины, и о чем-то беседовал с Ленуа.
И тут только она услышала приглушенный разговор – беседовали те самые дамы, что давеча зашли в лавку…
– Фанни, душа моя, – говорила та, что постарше, той, что помоложе, хотя, на взгляд Джози, обе они были стары и невзрачны, – ты заметила, какой импозантный джентльмен общается с месье Ленуа?
– О да, – протянула Фанни, закатывая глаза и делаясь еще отвратительнее. – И рост! И стать! И даже очки!
– В нем есть некая скрытая сила…
– Да, и будоражащий призыв…
Джози в ярости с шумом захлопнула книгу, заставив дам вздрогнуть, поставила ее на место и, важно прошествовав через зал, взяла Ричарда под руку. Затем обернулась туда, где в изумлении застыли ее нечаянные соперницы, и победно улыбнулась.
– Что-то случилось, ангел мой? – поинтересовался немного обеспокоенный таким поведением жены Ричард.
– Я соскучилась, – тут же состроила недовольную рожицу Джози.
– Сейчас уже идем домой, – сказал он, расплачиваясь и подхватывая саквояж с пишущей машинкой.
Уже у порога он неожиданно остановился, заметив на одной из полок ворох старых атласов.
– Это продается? – полюбопытствовал он.
– Что ты! – замахал руками Ленуа. – Это старые пиратские карты. Я их давно купил у какого-то чудака за пенни. Сущая ветошь!
– Так я могу их забрать?
– Ну разумеется! – обрадовался торговец.
Ричард быстро пробежал взглядом по параллелям и меридианам. Чему-то улыбнулся. Свернул карты в тугой рулон и засунул за ремни саквояжа. И лишь после этого вежливо раскланялся, приподняв светлый цилиндр, и, взяв свое приобретение в одну руку, а другой сжав ладошку Джози, вышел с ней на улицу.
Был приятный сентябрьский день, светило солнце и дул свежий, но еще по-летнему теплый ветерок, но Джози поежилась. Все недавно увиденное и случившееся, заставило ее тело гореть. Близость мужа и этот невинный, но очень интимный жест, когда одна рука покоится в другой, несказанно волновали ее.
Они отошли от лавки Ленуа лишь на несколько ярдов, когда Ричард остановился и, поставив свои покупки наземь, наклонился к жене.
– Джози, вы сейчас так волнующе очаровательны и излучаете такую страсть, что у меня едва хватает самоконтроля, дабы не сотворить с вами нечто возмутительное прямо на улице… Так что же все-таки стряслось?
От его бархатного голоса по ее телу пробежала дрожь. Она чуть было не воскликнула: «О, мой господин! Возьмите меня! Делайте со мной все, что вы пожелаете!» – но ей удалось перевести дыхание и удержаться от падения в бездну.
Не поцеловать ее сейчас казалось ему преступлением. Кровь стучала в висках. Она хотела его, он видел это: откровенное желание стояло сейчас в ее глазах, губки соблазнительно приоткрылись. Ричарду пришлось сжать кулаки и стиснуть зубы, потому что от такой иронии судьбы хотелось выть. Как бы он был счастлив, случись это дома. Лишь мысль о том, что всякий неблаговидный, необдуманный поступок сейчас может рикошетом ударить по репутации любимой, отрезвила его.
– Джози, ангел мой, – сдавленно проговорил он, – идемте…
Она кивнула и сама взяла его за руку. Ричард нежно улыбнулся ей.
– Итак, – начал он игриво, – что же столь сильно распалило вас?
Она слегка надулась, злясь, что он стал свидетелем ее постыдной слабости. А он нагло, самодовольно ухмылялся, явно ликуя.
– Там, в лавке… две леди… Они пялились на вас… – выговорила наконец Джози.
Ричард улыбнулся еще шире. В синих глазах заплясали бесенята.
– Да вы ревнуете!
– Не дождетесь!
– Вот как? Но если леди интересуются мной, может, для меня еще не все потеряно?
– Фр-р… Вы по-прежнему остаетесь занудой, очкариком и заикой…
– Значит, без шансов?
– А вы надеялись?
– О, что вы! И думать не смел.
– Неужели вы правда не заметили тех леди? – Джози подняла личико, чтобы поймать его взгляд, который сиял и лучился преисполненный обожания.
– Джози, с того дня, как два года назад я увидел вас в кабинете вашего батюшки, все другие женщины для меня перестали существовать… – его голос слегка дрожал от переизбытка чувств.
Она хмыкнула:
– Вот уж не могла представить такую несерьезность в голове у такого книжного червя, как вы.
– И что же, по-вашему, должно быть у меня в голове?
Она выпалила тут же, должно быть, рисуя давно продуманную картину:
– Много-много крохотных Ричардов. Все заучки и в очках. Сидят там и читают, читают, читают…
– Ангел мой, – восторженно проговорил он, обнимая ее за талию и привлекая к себе, – это же новое слово в анатомии человека! Вас будут цитировать поколения!
Дальше они шли, обнявшись и совершенно игнорируя косые взгляды прохожих. Обоим было весело как никогда.

Дома их ожидал сюрприз в лице миссис Ребекки Крейн. Молодая женщина, давняя подруга Джози, была явно очень взволнована.
Раскланявшись с дамами, Ричард ушел в кабинет, а Джози увела Ребекку в малую гостиную, где обычно накрывали чай. Это была уютная комната, обитая голубым шелком с нежными розанами, обставленная легкой, светлого дерева мебелью. В нишах стояли цветы в белых с голубым вазах. А на окнах красовались бархатные гардины, отороченные золотой бахромой.
Здесь, сняв шляпку, стянув перчатки и отшвырнув их на этажерку, Джози принялась радостно расцеловывать подругу.
– Бекки, Бекки, как же я рада тебя видеть! Я здесь просто погибаю от тоски! Кто бы знал, что замужество такое скучное предприятие!
Ребекка устроилась рядом с ней на диванчике, взяла давнюю приятельницу за руки и, закатив глаза, произнесла самым интригующим тоном, на который была способна:
– Тогда мне есть чем развеселить тебя! Ты помнишь Латою Грэнвилл?
Прелестное личико Джози исказило мстительное выражение.
– Еще бы! Она все время пыталась оспорить у меня титул первой красавицы, как такое можно забыть!
– Так вот, – Ребекка перешла на совсем уж шпионский шепот, – недавно она громко оскандалилась! Только представь: не будучи замужем, она провела ночь с мужчиной! И с кем! С самим Джоэлом Макалистером! Теперь ее и ее матушку не пустят ни в один приличный дом!
– О! – расстроенно протянула Джози. – Но почему, почему меня не было, когда герцогиня Норфолк захлопывала дверь перед ее блондинистым носом?! – на личике миссис Торндайк отразилась крайняя степень отчаяния.
– Неужто тебе ее совсем не жаль? – с притворной участливостью поинтересовалась Ребекка.
– Вот еще! – взвилась Джози. – Она как-то даже увела у меня одного из моих кавалеров. То ли виконта Денвери, то ли графа Драммонда, уже и не помню. Но зла на нее до сих пор!
– Сказать по-честному, так у нее никогда не было шансов против тебя, – елейным тоном заметила Ребекка, которая крайне гордилась тем, что дружна с особой, у прелестных ножек которой лежала половина лондонского света.
– Ах, ну конечно, где ей было тягаться со мной! – решительно произнесла та. – Не стану спорить, природа одарила ее несколько щедрее меня, – Джози покосилась на свою грудь, не большую и не маленькую, а ровно такую, чтобы она уютно помещалась в ладони Ричарда, – и да, она – блондинка. Но зато – а это мне известно от Клодин, а той – от самой горничной Грэнвиллов, а уж та точно врать не станет – волосы у нее – едва чуть ниже плеч, в то время как мои всегда ниспадали до бедер, а сейчас – и того длиннее! И еще – я всегда собирала сливки, а ей доставалась пахта!
В конце этой страстной тирады, когда Джози только набрала воздуху для дальнейших возмущений, вошел Ричард с чайным подносом в руках.
– Простите меня, прекрасные леди, что прерываю ваш столь бурный и весьма душеполезный разговор, – сплетни он не выносил органически, – но я осмелился взять на себя труд принести вам чаю.
И со сноровкой заправской горничной он начал сервировать стол. Джози такое поведение мужа нисколечко не удивило, а вот Ребекка была явно заинтригована, о чем и сказала прямо.
– Безусловно, – охотно согласился он, бросив чуть насмешливый взгляд на жену, – подавать чай – обязанность хозяйки, но, видите ли, дорогая миссис Крейн, Джози полагает, что чай уже изначально находится в чашке. Этакий концепт. И пока лучшие умы человечества бьются над разгадкой этого парадокса, чай в этом доме разливаю я.
Сказав это, он передал чашечку – один палец от края, три ложечки сахара и сливки – своей супруге, коснувшись при этом ее руки. Другую чашку поставил перед Ребеккой, раскланялся, поцеловал Джози в шейку, чуть более страстно, чем следовало в присутствии посторонней, и удалился.
Ребекка проморгалась.
– Что это сейчас было? И что он сейчас сказал?
– Ах, не спрашивай!
– Послушай, я все хотела узнать, как тебя угораздило выйти за него замуж? Его же не было в твоей свите?
– Да, получилось все так спонтанно и нелепо. Это случилось в твой последний сезон, ты как раз вышла замуж, поэтому немного выпала из событий… Так вот, тогда целых пятеро джентльменов добивались моей руки, и заметь – все аристократы! А я уже склонялась к тому, чтобы сбежать с Альбертом Эршо, как тут батюшка позвал меня и сказал, что у него серьезный разговор ко мне. Ты же знаешь, родители обожали меня – я ведь последняя и самая желанная дочь! Меня баловали, холили и лелеяли. Отец никогда не давил на меня, и тут вдруг – разговор! В кабинете! Я тогда очень испугалась, что открылся наш с Альбертом план, и готовилась, честно сказать, к отменной трепке. Но вместо этого отец расцеловал меня, сделал мне комплимент и сказал, что сегодня некий молодой человек просил моей руки. Я захлопала в ладоши и стала перечислять ухажеров, но батюшка все качал головой, еще больше раззадоривая меня. «Так кто же он?!» – вскричала я тогда, а отец мне сказал, что я вряд ли помню его, хотя он и приходил несколько раз в наш дом. Представь мое разочарование!
– Ну почему же?! Я бы на твоем месте радовалась: тайный поклонник настолько влюблен, что просит руки у отца, который души не чает в своем дитяти!
Ребекка отправила в рот несколько цукатов и запила чаем.
– Вот, я тоже потом так решила. Поэтому батюшка уговорил меня выслушать его и не отказывать сразу. И я согласилась. Меня снедало любопытство. Я немедленно написала Альберту, что разлюбила его и передумала с ним бежать, конечно, я разбила ему сердце, но в то время я была настолько заинтригована, что думать ни о чем не могла, кроме того претендента на мою руку. И вот день настал! Сколько я представляла это себе! Каким его рисовала! И тут… входит некто… настолько нелепый, что я даже не поняла сначала, кто он. Единственное, что я отметила, это незнакомец был довольно высокий, а ты же знаешь, у меня слабость к высоким. А в остальном это было что-то несуразное – очки, руки дрожат, заикается… Я не сразу разобрала, что он говорит, а когда все-таки вникла, чуть не заревела от досады. Должно быть, он заметил, что у меня в глазах блестят слезы, потому что упал на колени и стал умолять не прогонять его тотчас же и еще что-то, что я не разобрала из-за совсем уж ужасного заикания. В общем, он был настолько жалок, что я согласилась стать его невестой, только бы прекратить этот спектакль. Тогда он схватил мою руку – только вообрази себе такую дерзость! – и стал осыпать поцелуями, а потом и вовсе перевернул и начал целовать запястье. Меня просто ошеломила его бестактность, я отняла руку, сказала, что хотела бы кольцо с бриллиантом в качестве доказательства любви, и ушла поскорее, чтобы не видеть его… Проплакала всю ночь, а наутро стала наводить справки. И тут на меня свалилось новое открытие – оказывается, он сирота без роду-племени, которого из милости приютил некий влиятельный господин… За мной бегали маркизы и графы, а тут – никто!
– Я поражена! Как твой отец – лорд Эддингтон, состоящий в родстве с королевской семьей, – мог отдать тебя за безродного?! – глаза Ребекки стали совсем круглыми.
– Вот! Я тоже задала батюшке такой вопрос! Мезальянс! Я уже слышала, что обо мне говорят в обществе! Но батюшка сказал, что этот человек сумеет позаботиться обо мне, мол, сейчас он довольно обеспеченный, имеет особняк в Хэмпстеде, что он молодой ученый, подающий большие надежды! И, мол, я еще юна и не вижу своего счастья. А потом – он, этот жених, опозорил меня!
– О, какие ужасные вещи ты говоришь! – вскричала Ребекка, пододвигаясь ближе.
– Еще ужаснее было это пережить. Я была на пикнике и даже вовлечена во флирт, и тут заявляется он, прямо перед всеми становится на колени и протягивает мне коробочку с кольцом. Я даже потеряла дар речи от его бесцеремонности. Он надел мне на палец кольцо, снова поцеловал в запястье и, слава БОГУ, ушел. Правда, мне тоже пришлось позвать компаньонку, мисс Милд, и уехать, потому что все стали отодвигаться от меня и шушукаться. Ах, это было невыносимо. Зато даже не пришлось оглашать помолвку – она и без того огласилась, и весьма широко. Но судьба готовила мне еще более страшные испытания.
– О боже! – Ребекка порывисто сжала руку Джози.
– Да, после того случая он исчез. Потом я узнала, что он уехал в какую-то экспедицию. Он писал мне, конечно же, неприлично часто, но я была обижена и сжигала все его письма. Его не было долго, целый год, и постепенно все улеглось, я снова стала блистать в свете. Мне исполнилось девятнадцать, и я была на пике. Правда, все это было ненастоящее. Ведь все знали, что я помолвлена. Некоторые злопыхатели называли меня соломенной невестой. Представь, ни тебе ухаживаний со стороны жениха, ни нормального флирта! Вот тогда-то мои кавалеры и стали убегать к этой Грэнвилл! А потом он свалился мне на голову прямо во время бала по случаю дня рождения моей кузины Лойс. Ага, небритый, в пыли и каких-то жутких тряпках, с кучей непонятных и ненужных мне сувениров. Тогда я впервые расплакалась перед ним и сказала: «До каких пор вы будете меня унижать?» Он, кажется, даже не понял, о чем речь, хотя извинился, и с тех пор стал предупреждать о визитах и всегда выглядел безупречно. Он стал чаще бывать у нас. И родители, уж не знаю почему, были им очарованы. Мама даже называла меня счастливицей. Только вот я себя совсем не чувствовала счастливой. Когда нас оставляли наедине, чтобы мы познакомились поближе, я совсем терялась. Я не знала, о чем с ним говорить. Меня бесили его очки и то, что он заикается. Я все время вопрошала Бога: за что? Назначили день свадьбы, я так готовилась и ждала, ведь это был последний мой шанс показаться во всей красе…
– Ну разумеется, ведь это случается один раз в жизни! Свадьба – главное для девушки! – авторитетно заявила Ребекка.
– Вот именно! И он испортил мне его! Такой день!
– Не может быть!
– Уж поверь!
– Но разве твоя свадьба не была верхом роскоши и изящества? О, не скромничай! Я помню, как все говорили, что твое платье было самым красивым за последние пятьдесят лет, а ты походила на фею!
– Ах, Бекки, будь со мной рядом другой мужчина – может быть, я бы и не говорила так. Но случилось то, что случилось. Сразу, как только отец провел меня по проходу в церкви и вложил мою руку в его, Ричард переплел наши пальцы, и мы простояли так до конца церемонии. А потом, когда священник сказал, что можно поцеловать невесту, Ричард поднял мою вуаль и поцеловал меня, но вовсе не так, как следует целовать невесту. Он целовал меня, будто я уже взрослая женщина, а между тем это был мой первый в жизни поцелуй.
– Не может быть! Ты же была так популярна! С самого первого своего сезона! Неужели ты не целовалась ни с кем?
– Нет! Мне нравилось, чтобы мужчины ползали за мной, умоляли одарить взглядом. Максимум – разрешалось целовать ручку. Ну, или во время танца шептать мне на ушко глупости. Свой поцелуй я хотела отдать тому, кого полюблю всей душой. И тут его срывает почти незнакомец, неприятный мне, и делает это бесцеремонно и грубо. Я разрыдалась прямо там, так он подхватил меня на руки и пронес до самого экипажа. И мама с папой все это видели и почему-то ничего не сказали ему. В экипаже он пытался меня утешить, но я не хотела с ним говорить. О, я была так несчастна!
– Бедняжка! Мыслимо ли так страдать?
– Это только начало. Крепись, моя дорогая Ребекка, ибо нынче тебе предстоит узнать, как обманчив бывает фасад! – торжественно провозгласила Джози. – Я поведаю тебе, как умерла прекрасная Джозефин Эддингтон, королева трех лондонских сезонов!
– О господи! – Ребекка не на шутку испугалась слов подруги.
– Слушай! – лихорадочно блестя глазами, сказала Джози. – Когда начался прием, он немного притих, и я уже стала надеяться, что мои слезы подействовали на него. Но оказалось, все напрасно. Он мне прямо сказал, что я не должна танцевать ни с кем, кроме него. Я заявила: вот еще! А он сказал, что запрещает, потому что теперь я его жена. Правда, слабым утешением мне стало то, что сам он танцевал умопомрачительно. А главное, когда он меня обнимал, то в его объятии соединялись сила и нежность. Это было неподражаемо и страшно бесило. Но все вокруг поздравляли меня, говорили, как я хороша, и я утешилась. А потом матушка увела меня в пустую комнату и рассказала мне, что должно произойти со мной ночью. Она сказала мне тогда, что будет больно, но надо будет немного потерпеть, и потом будет хорошо. И что, мол, Ричард так любит меня и не допустит, чтобы я страдала! Потом она ушла, а за мной пришли служанки и проводили в комнату. Это оказалась спальня. Они хотели меня раздеть, но я накричала на них, и они ушли. Я плакала. Мне было страшно, я не хотела, чтобы он меня касался, а особенно так, как рассказывала мама. Но он пришел. У него снова дрожали руки и голос. Он хотел меня поцеловать, но я влепила ему пощечину и сорвалась. Уж тут-то я высказала ему все: как он мне противен, что я согласилась стать его женой из жалости, и прочее. Наверное, я говорила ужасные вещи, но тогда я думала лишь о том, как сделать ему побольнее. И уж не знаю, возможно, перешла какой-то предел, и тут… О, Бекки, мне до сих пор страшно об этом вспоминать. Он словно озверел. Разрезал мое драгоценное платье ножом для бумаги, что лежал на туалетном столике… Буквально содрал с меня остатки одежды… Оторвал шнурок от колокольчика для вызова слуг… и… – она задохнулась и закрыла лицо руками, ее трясло, но глаза оставались сухими, лишь болезненно поблескивали между тонкими пальцами.
Ребекка замерла, потрясенная услышанным.
Джози вздохнула, собралась с силами и продолжила:
– Он привязал меня к кровати и… вытворял со мной такие вещи, от одного знания которых приличная леди должна сгореть со стыда. Ни мои крики, ни мои слезы на него не действовали… Более того, распаляли еще больше… Но самое ужасное не это! В какой-то момент мне начало доставлять удовольствие то, что он делает со мной. Это было очень яркое, какое-то извращенное удовольствие, но мне хотелось, чтобы оно не кончалось… Это было гадко, отвратительно и невыносимо сладко. Словно он сломал что-то во мне, и проснулось другое – нехорошее, стыдное…
Джози замолчала, переводя дыхание. Ребекка не знала, что ей делать: то ли обнять подругу, то ли расплакаться. Все, что она могла, лишь сжимать ее тоненькие пальчики.
– Прости, что рассказываю тебе это. Я так долго носила все в себе. Целых полгода! Я не могла рассказать никому – ни матери, ни сестрам, ни тем более любимому отцу! Они все уважают Ричарда! Да что там, они даже порой завидуют мне – мол, он с тебя пылинки сдувает! Но они просто не знают, какой он плохой! Какой темный! – она снова остановилась, замолчала, потом, сжав руку подруги, закончила: – Я проснулась утром, только шевельнулась, а на меня как полетят лепестки роз. И падают, и падают… Белые, красные, розовые… А я села, обхватила колени и плачу, потому что чувствую себя – уж извини за грубость! – последней шлюхой… И знаешь, с тех пор я не могу по-другому, я хочу этой боли! И чтобы меня связывали! И я сама провоцирую его на то, чтобы он был груб со мной! Ночами мне нравится быть продажной девкой, с которой можно творить все, что угодно. Я ненавижу себя за это, но еще сильнее я ненавижу его, что он сделал меня такой!
Часы в большой гостиной пробили десять, и Джози вздрогнула, словно очнувшись от кошмарного сна. Женщины поняли, что пора прощаться. Джози проводила подругу до двери и там порывисто обняла:
– Спасибо, что выслушала.
– Не за что!
Джози не жалела: она знала Ребекку с детства и до сих пор дорогая и старшая подруга ни разу не выдала ни одной ее тайны.
Распрощавшись с миссис Крейн, Джози поднялась в спальню: она у них с Ричардом была общая, а не у каждого своя, как полагалось. Там она позвонила в колокольчик и вызвала горничную, та помогла госпоже раздеться, и Джози с наслаждением погрузилась в теплую, пахнущую розами и лавандой воду. Она откинулась и прикрыла глаза. Руки заскользили по телу, касаясь сокровенных уголков. Вскоре она почувствовала другие касания – нежные и чувственные. Она повернулась, обняла Ричарда и стала страстно целовать его. Ее руки постепенно скользнули вниз по его груди и начали развязывать пояс его халата. Он ласково поймал ее ладони и отстранил. Выловил ее из воды, шепча что-то про прекрасную русалку, завернул в пушистое полотенце и понес на кровать. Бережно, словно хрустальную, опустил на шелк простыней и стал покрывать ее тело нежными, словно порхание мотылька, поцелуями.
Джози опомнилась не сразу, разнеженная утонченными ласками. Но потом остановила его. И глядя снизу в глаза, выражения которых ей было не прочесть из-за свечных бликов на его очках, сказала:
– Ричард, что вы делаете?
– Вообще-то я планирую заняться с вами любовью.
– И вы не станете меня привязывать? Не будете делать мне больно?
– Нет, сегодня – только нежность.
– Ах, Ричард, так нельзя. Вы – реальность, не смейте становиться мечтой.
Он отстранился, сел и горестно рассмеялся…

Глава 5. Твой безрадостный высохший сад

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1875 год 
– Постарайся ему понравиться.
Пол помог своей невесте выйти из экипажа. На Мифэнви был дорожный костюм из терракотовой тафты и изящная шляпка с вуалеткой. Выглядела она просто прелестно.
– Я – ему?
– Да, брат – вся моя семья. А я – его. Правда, скоро у меня будешь ты… Он слегка специфический, но в целом – самый замечательный старший брат на земле, как бы ни старался выглядеть бирюком. Он обязательно понравится тебе. Поэтому, я прошу, постарайся понравиться ему.
Пол говорил все это, увлекая ее вслед за собой по довольно-таки крутой тропинке. Мифэнви шла, глядя под ноги, поскольку весь путь был усеян мелкими камешками, которые так и норовили выскользнуть из-под каблучка. И, несмотря на то что Пол страховал ее, было несколько боязно. Наконец, когда они остановились на небольшой площадке, Мифэнви подняла голову вверх и только теперь рассмотрела Глоум-Хилл – мрачный и одинокий, замок будто нависал над этим миром, давил своей темной громадой.
– Разве у нас есть крылья, чтобы долететь туда? – сказала она.
– Крыльев у нас нет, но зато есть брат – гений инженерной мысли, – с этими словами Пол обнял ее одной рукой за талию, другой дернул какой-то невидимый доселе рычаг, и сверху что-то заскрежетало. – Смотри! – с истинно мальчишеским восторгом и гордостью проговорил он.
И Мифэнви с удивлением уставилась на этот своеобразный лифт.
– Похож на кухонный подъемник!
– Верно, – оживленно согласился Пол и помог ей забраться в него. – Теперь как можно крепче держись за меня и ни в коем случае не смотри вниз.
Она изо всех сил вцепилась в его серый дорожный сюртук, Пол обнял ее, будто укрывая от всех невзгод, взялся за шнурок, наподобие того, что используют для вызова слуг, кому-то позвонил, и агрегат медленно пополз вверх.
Чувство легкого трепета оттого, что ноги не ощущают твердой почвы, охватило Мифэнви. Было страшно и волнительно, как на сильно разогнавшихся качелях. И она лишь сильнее вжималась в тело своего спутника. Пол, крепко придерживая свою невесту, время от времени шептал ей что-нибудь успокоительное.
И вот лифт, вздрогнув последний раз, остановился.
Пол приоткрыл дверцу и помог Мифэнви выйти. Они оказались у ворот замка. Вблизи Глоум-Хилл производил еще более гнетущее впечатление. Казалось, эта громадина сейчас двинется и раздавит тебя. Мифэнви испуганно прижалась к Полу.
– Правда же, он великолепен! – юный Грэнвилл смотрел на свое родовое гнездо едва ли не влюбленно.
– Пугающе великолепен! – дрожащим голоском согласилась леди Лланруст. Ей, жительнице маленького городка, застроенного едва ли не сказочными домиками, была непонятна эта восторженность подобной мрачной мощью. – Кто построил его здесь?
– Не знаю. Может быть, король гоблинов или правитель драконов, – все с тем же мальчишечьим азартом отвечал Пол. – Я же говорил, что похищу тебя. Видишь, затащил в свой черный замок! Страшно? Интересно, сколько прекрасных принцесс зачахло здесь от тоски?!
– Ах, Пол, перестань! – зажмурилась она. – Что за глупости?! Даже я знаю, что гоблинов и драконов не бывает. А ты! Без пяти минут специалист по международному праву! Как ты можешь говорить такое?! Принцессы, черные замки – бред!
– А может, не такой уж и бред? – слегка замогильным тоном проговорил он. – Принцесса – есть, мрачный замок на скале – пожалуйста! Вдруг сейчас и король гоблинов появится?
В его глазах плясали задорные искорки, но Мифэнви не разделяла его радости. Картина вокруг и впрямь открывалась гнетущая – всюду, куда ни глянь, камни, пожухлый вереск да голые деревья с вороньими гнездами. А еще ветер, такой, что казалось, сейчас подхватит, закружит и унесет. И швырнет в бездонную пропасть, что зияла всего в нескольких футах.
Пол обнял ее за талию и притянул к себе:
– Не улетай, моя королева Мейв!
Дальше они пошли, взявшись за руки.
– Послушай, – наконец решилась она, – как твой брат живет в таком месте один? И как сюда поднимались раньше, когда не было лифта?
– Он не один, здесь есть и другие обитатели. Скоро ты их увидишь. А поднимались как? Раньше, еще когда я был совсем ребенком, здесь, чуть севернее, была тропа. Крутая, но вполне пригодная, правда, лошадь по ней бы не прошла. Но местные жители уже давно приспособили для этой цели коз.
– Коз?! – удивилась она. – Но где же они их выращивают?!
– С той стороны Глоум-Хилла, – Пол махнул рукой вперед, – долина. Очень живописная. Там деревенька. Мы обязательно ее посетим, тем более что в тамошней церкви нам предстоит венчаться!
При мысли о скором венчании и следующих за ним тихих радостях семейной жизни Мифэнви зарделась и нежно улыбнулась.
Пол взял ее ладошку и прижал к груди.
– Не могу дождаться того дня, когда ты станешь по-настоящему моей! – пылко воскликнул он, и его невеста смутилась еще больше. – Мейв, дорогая, давай прямо здесь, перед Глоум-Хиллом, поклянемся, что будем любить друг друга вечно, даже если смерть разлучит нас!
– Не надо, – мотнула головой она. – Не надо клятв! Потому что разве может быть иначе, если ты – моя судьба! – тихо, но уверенно проговорила она. А затем приподнялась на цыпочки и запечатлела на его губах поцелуй.
Они были счастливы тем абсолютным чистым счастьем, которое, будто в награду, снисходит на юные и невинные создания. Ей было семнадцать, Полу – двадцать, и жизнь искрилась вокруг них яркой радугой, несмотря на мрачный пейзаж.
– Пол, – робко спросила она, когда они наконец разжали объятия, – так что же, вы жили здесь вдвоем с самого детства?
– Да, – погрустнел он, – мать умерла, когда производила меня на свет. Отец разозлился и отправил нас с Колдером сюда. Колдеру тогда всего девять было. Отец редко нас навещал, а когда и приезжал, то почти с нами не разговаривал. И часто нас наказывал, особенно Колдера. Он, как старший, всегда брал вину на себя. И ему влетало! Бедный мой братик!
– Ой! – смутилась Мифэнви – Прости, что заставила все это вспомнить.
– Да ничего. – Он заправил ей за ушко выбившуюся из-под шляпки золотистую прядку. Он уже давно заметил, что ушки у нее чуть заострены на концах, как у эльфа. – Рано или поздно тебе нужно узнавать легенды замка Глоум-Хилл, в конце концов, скоро он станет частью твоей жизни.
Взявшись за руки, они подошли к воротам, и Пол постучал в дверь тяжелым молоточком в виде химеры. Смотровое окошко в калитке приоткрылось, оттуда высунулось радостное розовощекое лицо. Оно было настолько круглым и так плотно занимало все отверстие, что казалось, будто ничего больше, кроме этого лица, и нет.
– О! – возопило оно, увидев гостей. – Молодой господин! Что ж вы не предупредили! Сейчас, сейчас открою!
Лицо исчезло.
Пол обернулся к Мифэнви и сказал:
– Прости, надо было предупредить заранее – у нас не любят сюрпризов!
Мифэнви вздохнула.
Наконец калитка распахнулась, и молодые люди оказались в каменном мешке замкового дворика. Возле них кругами, словно радостный щенок, носился невысокий человек, которого Пол представил ей как дворецкого, Грэхэма Филдинга.
Мистер Филдинг расточал похвалы и комплименты невесте Пола, но провожать в дом, к вящему удивлению молодого хозяина, не спешил. Пока Пол пререкался с дворецким, Мифэнви стала осматривать двор. Создавалось впечатление, будто она очутилась в Средневековье. Картину усугубила появившаяся из-за стены старушка-нищенка. Всклокоченные волосы, замызганные лохмотья, бешено горящие глаза, корявые, торчащие изо рта зубы – казалось, сама смерть явилась перед ней. Старуха щербато ухмыльнулась и поманила Мифэнви грязным кривым пальцем. Словно загипнотизированная, девушка пошла к ней, хотя внутри все вопило и сжималось от ужаса.
– Поиграй со мной, – проскрипела старуха.
– Поиграть? – дрожащим голоском промолвила Мифэнви.
– Да, в «Садовника».
– Но… но… я… не умею…
– Это просто, – почему-то хохотнула старуха, – нужно просто выбрать цветок. Тебе подойдет незабудка.
– Мейв, – окликнул ее Пол, – с кем ты там?
Девушка вздрогнула, словно возвращаясь в реальность. Она обернулась на зов и увидела удивление в глазах жениха: он словно смотрел на пустоту. И действительно, когда она вновь перевела взгляд на то место, где недавно стояла старуха, то там никого не было. Мифэнви поежилась, тряхнула головой, чтобы отогнать жуткое видение, и вернулась к жениху.
Пол взял ее за руку, и они двинулись следом за Филдингом. Дорогой тот все оправдывался:
– Милорд будет очень, очень недоволен. Он с утра в своей лаборатории и велел не беспокоить.
Пол даже обиделся:
– Ну не так часто я приезжаю в гости! Тем более с невестой.
Наконец они вошли в обширный холл. Кругом царили пыль и запустение, словно здесь вообще никто не жил. Создавалось впечатление, что они оказались внутри склепа и вот-вот появится его загробный хозяин – бледный и в одеянии тьмы. Человек, возникший в дверном проеме, как раз походил на этот образ: очень высокий, должно быть, на полфута выше Пола, худой, словно после тяжелой болезни, одетый в какую-то невероятную черную хламиду, всклокоченный и с горящим взглядом. При виде его Мифэнви вскрикнула и спряталась за спину жениха.
– Очень вежливо! – прокомментировал ее действия темный незнакомец.
– Колдер, ты мог бы не пугать мою невесту! А то я разозлюсь! – но по лицу было не похоже: напротив, Пол вовсю улыбался и раскрывал объятья. Однако брат его был, видимо, не в духе.
– Так, решил жениться, а меня лишь поставил перед фактом? Не мы ли договаривались обсуждать такие вопросы на семейном совете?
– Колдер! – возмутился Пол. – Ты совсем тут, в своем Глоум-Хилле, свихнулся. Почему это я должен советоваться с тобой, если я полюбил!
– Я думал, ты взрослый! – холодно, с раздражением проговорил тот. – А ты привез какую-то свистушку, что боится едва ли не собственной тени! Разве такой должна быть хозяйка Глоум-Хилла?!
– Да как ты можешь! – сжал кулаки Пол.
– И кстати, куда ты собрался ее селить? Насколько я понимаю, вы еще не обвенчаны? Значит, ночевать в одной комнате не можете, да и я разврата не потерплю!
Мифэнви готова была разрыдаться: и этому человеку она должна понравиться? Он-то точно взбесил ее! За все семнадцать лет своей жизни Мифэнви не была еще так зла! Мало что о ней говорили в третьем лице, так еще и столь оскорбительные вещи.
Она вышла вперед, сделала книксен и сказала, строго следуя в своих интонациях этикету:
– Милорд, прошу нас простить за столь внезапный визит. Нам бы крайне не хотелось доставлять вам лишние неудобства, поэтому мы немедленно отбудем, тем более что багаж наш еще внизу. За сим – разрешите откланяться.
Колдер замер, будто громом пораженный. Несколько минут, он смотрел на нее, стоящую в косой полосе света, словно гадая, как и когда здесь появилось это неземное создание. Потом, еще более побледнев, буркнул:
– Прошу меня простить, – и ретировался.
Пол взял ее за руку и тихо произнес:
– И впрямь прости его. Он тут совсем одичал. Обычно он куда более обходительный. Идем, я покажу тебе комнату – займешь мою, там есть ванна и камин. А я переберусь в старую детскую.
И, вложив свою ладошку в ладонь жениха, она ступила в новую жизнь…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
С того вечера зарядили дожди. В такое время выбраться из Глоум-Хилла не представлялось возможным. И все, кто оказался заложником непогоды, бродили по замку, словно тени.
Разумеется, Колдер с презрением отверг предложение Латои. Его передергивало от мысли, что создание, настолько грязное и порочное, прикасалось к нему. Латое разрешалось ходить лишь по периметру комнат, не выходя в центр, дабы не измарать весь дом, как заявил Колдер. Обед ей накрывали в самом конце стола, почти в двух ярдах от хозяев Глоум-Хилла. Ужин ей приказано было не давать, так как вечерние часы ей следовало проводить в молитве и покаянии, не отвлекаясь на мирскую суету в виде приема пищи. Ее великолепные платья – все, что оставалось у нее от былого светского блеска! – Колдер самолично выкинул в пропасть, со словами, что его мутит при виде розового. Одежду пришлось одолжить у Мэрион, и теперь Латоя, что ее несказанно бесило, походила на служанку.
Конечно же, Колдер потребовал от нее немедленно убраться из комнаты Мифэнви и поселиться в любой другой, но Латоя взмолилась, мотивировав это тем, что не может переносить холод. Мифэнви вступилась за нее. Колдер счел подобное поведение предательством.
– Ваша доброта еще вам боком выйдет! – сказал он, окинув и просительницу, и просящую за нее колючим, недобрым взглядом.
И Мифэнви очень скоро убедилась, насколько он был прав. Дело в том, что в комнате, которую она заняла, ванной не было. И тогда она решила попроситься к Латое, извинившись за причиняемые неудобства. Подойдя к бывшей своей комнате, она с удивлением заметила, что дверь приоткрыта. Мифэнви все равно постучала и, не услышав ответа, сказала:
– Я вхожу.
Латои в комнате не было. Кругом в беспорядке валялись всевозможные женские штучки, лежала пыль. Мифэнви стало стыдно за кузину. Захотелось тотчас же спуститься за веником и прибраться здесь. И уже отправившись за принадлежностями для уборки, она вдруг остановилась, услышав стоны, доносившиеся из ванной. Страшно испугавшись, не случилось ли чего, Мифэнви ринулась туда и остолбенела от открывшейся картины – Латоя, раскинувшись в ванной, ласкала себя. И настолько увлеклась, что даже не заметила вошедшую. Мифэнви, почувствовав, как к горлу подкатывает комок тошноты, выскочила прочь. Пользоваться одной ванной сразу же расхотелось. Вся пунцовая, она вернулась к себе, прямо в одежде окатила себя холодной водой из кувшина и, опустившись на колени перед распятием, стала истово молиться о заблудшей душе Латои Грэнвилл.
Здесь, в старой детской, камин был давно неисправен, и сейчас Мифэнви стучала зубами. Она поспешила переодеться в глухую ночную сорочку, расчесала волосы и юркнула под одеяло. Но одеяло было насквозь холодным, и она тут же озябла. В результате, дрожа, пролежала без сна всю ночь…
Наутро, перед завтраком, она отозвала Латою в сторону и, краснея и бледнея, сбивчиво попросила ее больше не заниматься столь богомерзкими непотребствами.
– Если Колдер узнает, – тихо, но строго сказала она, – он выставит тебя вон прямо нагишом.
Латоя взвилась.
– Вы тут все либо святоши, либо ханжи! Еще скажи, ты никогда не делала ничего подобного!
Мифэнви подурнело от одной мысли о чем-то таком, схватившись за стену, чтобы не упасть, она проговорила почти с отвращением:
– Неужели, потеряв честь, ты утратила еще и всяческий стыд?
– Стыд?! Стыдом прикрываются те, кто боится дать волю своему естеству, – трусы и слабаки! – гордо вскинула точеный носик Латоя.
– Интересно, – с горьким презрением сказала Мифэнви, – кого ты полагаешь трусами и слабаками: лондонскую знать, что захлопнула перед тобой двери своих домов, или нас с Колдером, пожалевших тебя?
– Не нужна мне ваша жалость! – закричала Латоя, глотая слезы. – Я ничуть не жалею о том, что сделала. Зато теперь я не умру старой девой, как некоторые!
И тогда Мифэнви первый раз в жизни ударила человека.
– Прости, – испугалась она, увидев, как на нежной щеке Латои загорается красная отметина, – но ты уже перешла всякую грань! Согласись, умереть старой девой в некотором смысле лучше, чем падшей женщиной где-нибудь в дешевой лечебнице!
– И что же, тебе никогда не хотелось мужчину? Ты ведь еще совсем молодая!
– Свои желания я похоронила в тот день, когда Пол умер.
– Но это же нелепо – жизнь продолжается! Неужто он бы хотел, чтобы ты вот так хоронила себя заживо?
Мифэнви несколько раз глубоко вздохнула, восстанавливая сердечный ритм, сбившийся от таких разговоров.
– У нас с тобой, Латоя, уж не знаю, как по-твоему – к счастью или к сожалению, слишком разные взгляды на верность и мораль. И я бы попросила тебя больше не поднимать эту тему.
– Да больно мне надо! Но знай: меня бесят такие правильные, как ты! Именно из-за вас нормальные люди, дав волю своим чувствам, подвергаются остракизму.
– И на нормальность тоже разные, – тихо сказала Мифэнви. – И я все-таки надеюсь, что ты перестанешь делать то, о чем мы говорили, пока я здесь хозяйка.
Латоя лишь фыркнула и ушла. Поднимаясь в комнату, она, все еще злая и раздосадованная, развлекалась тем, что мысленно пыталась уложить в одну постель Колдера и Мифэнви. Но, к сожалению, ей так и не удалось представить их не застегнутыми на все пуговицы. Пуритане чертовы. А единственное, о чем сожалеет она, так это о том, что теперь вряд ли сможет потягаться с ненавистной зазнайкой Джозефин Эддингтон. Конечно же, ее свадьба прогремела на весь Лондон! Еще бы, венчание в соборе Святого Павла, тысячи розовых бутонов, которыми усыпали путь влюбленным, и муж, выносящий на руках свою юную супругу. Свет еще неделю гудел об этом. Но пусть Джозефин не думает, что победила ее, шанс отыграться есть всегда. И Латоя, выпятив довольно-таки внушительную грудь, гордо прошествовала к себе.

Дин-дон, дин-дон… 
Дождь затих, и Мифэнви вышла на балкон, чтобы немного остыть после разговора с кузиной.
И вот этот колокольчик. Неужели, кто-то гонит козу?
Дин-дон, дин-дон… 
Ближе и ближе… С клубами тумана, наползающего на замок.
Дин-дон, дин-дон… 
– Здравствуй, девочка…
Старушка-нищенка, та самая, что была в день ее приезда в Глоум-Хилл.
– Не передумала еще играть со мной, Незабудка?.. Давай… Я садовником родился… 
Тьма накрыла Мифэнви. Холодная липкая тьма…

Цветы здесь умирают, я проверял… 
И упрямо – перед тем как сознанию померкнуть совсем: я не хочу умирать…
…А в это время в замковые ворота вовсю колотил Аарон Спарроу…

Глава 6. За одну улыбку твою…

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Пишущая машинка привела Джози в неописуемый восторг. Подумать только: ткнул кнопочку – и на тебе! литера на бумаге! Появление каждого знака Джози сопровождала ликующим криком, очень напоминающим тот, которым первооткрыватели сопровождают появление долгожданного острова на океанической глади.
– Ах, Ричард! Спасибо! Спасибо! – вскричала она после первой серии экспериментов, бросаясь ему на шею.
– Не стоит благодарности, ангел мой! – ответил он, прижимая ее к себе и счастливо улыбаясь.
Встав на цыпочки, притянув его за шею и чмокнув в щеку, Джози вновь вернулась к машинке.
Поскольку Джози теперь занималась интеллектуальной деятельностью, по ее же компетентному мнению, то Ричарду пришлось делить с нею свой кабинет. И, будучи патологическим чистюлей, мириться с летающими всюду мятыми бумажками, означавшими муки творчества у его прелестной жены. Работать в таких условиях, конечно же, было невозможно, но отказать себе в удовольствии видеть Джози за пишущей машинкой он не мог.
И вот, решив полюбопытствовать, как продвигается ее история, Ричард подошел к столу Джози, что стоял теперь напротив его собственного. Она была так увлечена, что даже не отреагировала на приближение мужа, хотя еще в самом начале сказала, чтобы он не смел отвлекать ее от работы, потому что она может потерять мысль, и что тогда?
Взяв со стола один из листов, он понял, что имеет честь наблюдать обложку будущего шедевра. По краю страницы шли непонятные волны и кружочки с точечками, должно быть, являвшие собой цветочки и рюшечки, а посредине округлым полудетским почерком было старательно выведено: «Лока́н страсти».
Ричарда передернуло.
Положив руку на хрупкое плечико жены и чуть наклонившись вперед, он поднес лист к ее лицу и сказал:
– Любовь моя, боюсь вас огорчить, но слово «локон» следует писать через «о».
Изящные бровки Джози нахмурились, огромные серые глаза метали молнии, должные испепелить наглеца.
– Много вы понимаете – через «о»! – взорвалась она.
– Смею вас заверить… – начал было он, но Джози перебила его гневным:
– Будете мне тут рассказывать! Я читала ваши книги!
– Вы читали мои книги?! – опешил Ричард. – Все, я посылаю за Вардисом, потому что всерьез опасаюсь за ваше психическое здоровье!
– Да, читала! – она топнула ножкой, выведенная из себя тем, что он не возликовал от ее заявления. – И скажу вам – вы совершенно невнятно изъясняетесь по-английски, используете какие-то странные слова, а некоторые еще и иностранные!
– О, Джози, я непременно учту ваши замечания в своих следующих трактатах и, более того, обращусь на кафедру филологии Королевской академии наук, дабы они внесли основательные правки в теорию стилей.
– Уж будьте добры! – уже более милостиво снизошла она, хотя и не поняла до конца, о чем, собственно, шла речь. – А то я прочла целых полстраницы…
– Полстраницы научного текста! – ошарашенно произнес он. – О, моя милая, я точно посылаю за Вардисом!
Гнев вернулся. Она вскочила, уперла руки в бока и заявила:
– Да, я прочла целых полстраницы, но так и не поняла, кто такие эти муссоны!
Ричард отпрянул, подняв руки в сдающемся примирительном жесте:
– Хорошо! Просто запомните на будущее, ангел мой, книги без картинок – не для вас!
– Я сама решаю, что мне читать! – взвилась она, потому что напоминание о книге с картинками вызвало в ее памяти ненужное видение. А Ричард не прикасался к ней с той ночи, как она отказалась от его нежности. Он вообще перебрался спать на диван в одну из гостиных. Это добавляло ей поводов для ярости: еще никто никогда – сам! по доброй воле! не бросал Джозефин Эддингтон!
Разговор на эту тему она откладывала до тех времен, пока чаша гнева в ее душе не переполнится окончательно! Вот тогда-то она выскажет ему все, и ему придется поползать у ее ног в пыли, чтобы вымолить право вернуться на супружеское ложе!
– Не беспокойтесь вы так, ангел мой, – сказал он, смиряясь со своим поражением в этом споре, – это крайне вредно для вашей несравненной красоты.
И неизвестно, какой бы оборот принял этот разговор, если бы не слуга, который вежливо постучал в дверь и передал письмо.
– Моя тетушка, графиня Брандуэн, приглашает нас на обед, и я бы на вашем месте поторопился, потому что уже без четверти два, – сказал он, аккуратно складывая письмо.
– Объясните мне, Ричард, – проговорила Джози, обиженная тем, что придется навещать эту высокомерную Брандуэн, – как вы можете называть тетушками и дядюшками совершенно чужих вам людей?! Вы же сирота, которого взяли в семью из милости!
Он не ответил, поворачиваясь к ней спиной и прикрывая глаза. Лишь через пару мгновений звенящего молчания бросил через плечо, сдавленно и устало:
– Идите, Джози. Графиня не любит, когда опаздывают.
И она ушла, рассерженно фыркнув напоследок.

Особняк графини Брандуэн находился в получасе езды от особняка Торндайков в Хэмпстеде.
Платье для дневного визита, которое выбрала Джози Клодин, было из жемчужно-серебристой альпаки и выгодно подчеркивало ее темные волосы и фарфоровую белизну кожи.
В экипаже они с Ричардом сидели по разные стороны и молчали. Он не обнимал ее, не осыпал поцелуями, как делал это обычно, когда они оказывались вдвоем в тесном пространстве кареты. Да что там, он даже не смотрел на нее, уставившись в окно и подперев лицо ладонью. Джози страшно, невероятно злилась!
Лишь возле особняка графини, выйдя первым, Ричард подхватил ее за талию и опустил на землю. Окинул ее лицо каким-то странным, словно испуганном взглядом, взял за руку – похоже, ей никогда не отучить его от этой дурной привычки! – и все так же молча повел в дом.
Встретил их барон Шефордт, кузен графини.
– Ах, Джозефин! – возопил он, расцеловывая ее в щечки, из-за чего стоявший рядом Ричард напрягся и сжал кулаки. – Вы все хорошеете и хорошеете, хотя, казалось бы, куда еще!
– Нет предела совершенству, дядюшка Хендрик, – холодно проронил Ричард, притягивая Джози к себе.
– Ох, Ричард, мальчик мой, что ты! Разве можно быть совершеннее совершенного! – сказал Шефордт и тут же вновь переключился на Джози: – Вашего мужа, дитя мое, надо казнить за то, что он прячет от людских глаз такую красоту!
Будь это кто-то другой, Джози не преминула бы поддакнуть, чтобы подколоть Ричарда, но присутствие здесь Хендрика Шефордта означало, что где-то поблизости находятся его обожаемые внучки – Молли и Долли, а Джози на дух не выносила этих клуш. Они напоминали ей восторженных болонок, которые только и могли, что умиляться по поводу своих отпрысков и обмениваться рецептами бисквитов. Разве могут быть люди столь безмозглыми? – спрашивала себя Джози. И старалась всегда держаться от них подальше, дабы самой не подхватить этот вирус.
Но вообще, они с Ричардом почти никуда не выезжали. Он с трудом переносил балы, банкеты, всю ту светскую шелуху, которая составляет предел мечтаний некоторых. К тому же ложь и лицемерие, пышным цветом благоухавшие в престижных салонах, вызывали у него острую реакцию отторжения. А если приглашения все-таки было не избежать, Ричард держался отстраненно и не отпускал Джози от себя. «Вы моя жена, и я не намерен делить вас ни с кем даже на время танца», – неоднократно заявлял он. И Джози, хотя и не без возмущений, подчинилась этой его прихоти. Такое властное и бескомпромиссное утверждение его прав будоражило ее, ибо напоминало путы, которыми он связывал ее в постели. Посещать же мероприятия подобного плана одной, будучи замужней женщиной, являлось верхом неприличия. Поэтому ей оставалось лишь навещать родителей, сестриц да нескольких замужних подруг. Но по большей части она предпочитала оставаться дома и развлекать Ричарда, разумеется, когда он тоже был дома, своей хандрой. Как правило, это приводило к определенным, весьма пикантным последствиям.
Появилась графиня Брандуэн. Она подошла и одной рукой сжала руку Ричарда, другой – ладошку Джози. Графиня была высокой, величественной, со следами ослепительной красоты, женщиной, предпочитавшей платья ранневикторианской эпохи.
– Дети мои! Как же хорошо, что вы заглянули! – восторженно проговорила она, увлекая обоих за стол.
Джози она посадила по правую руку от себя, откровенно хвастаясь ею.
– Моя милая, – громким шепотом проговорила графиня, – когда уже вы порадуете нас своим интересным положением?
Джози зарделась, сделавшись еще прекраснее, и бросила испепеляющий взгляд на Ричарда: мол, вот с него и спрашивайте. Они сидели друг напротив друга: в доме тетушки гостей мужского и женского пола всегда сажали по разные стороны стола.
Но поскольку Джози не ответила на вопрос тетушки, то к разговору тут же подключились Молли и Долли и наперебой стали нахваливать своих малышей. Джози вздохнула и призвала на помощь весь свой опыт светского общения.
Обед так и проходил за ни к чему не обязывающей беседой о милых семейных пустячках.
Подали сладкое. Возле Ричарда оказалась тарелка с печеньями, обильно осыпанными сахарной пудрой. При виде этого лакомства он чуть заметно вздрогнул. Джози всегда удивляло, что ее муж настолько не любит сладкое, даже кофе и чай всегда пьет такими, что, по ее мнению, их и в рот-то взять нельзя.
И еще одно, что она замечала всякий раз, когда они навещали кого-нибудь из его названых родственников. В большинстве своем то были милые и даже добрые люди. Правда, любили излишне поболтать и порой казались назойливыми. Но Ричард держался с родней не просто холодно-вежливо, он будто отгораживался от них незримой стеной. Старался занимать такое положение, чтобы ненароком не соприкоснуться ни с кем из них даже рукавами одежды, словно все они были поражены заразной болезнью. Замыкался в себе и отвечал, если обращались к нему, просто и односложно. Еще в самом начале их совместной жизни Джози, пораженная тем, что Ричард, дома не упускавший возможности коснуться ее, в гостях у своих начинал шарахаться и старательно избегать хоть малейшего притрагивания, спросила его, в чем дело. Он ответил, что у него есть причины недолюбливать родню и на том закрыл тему навсегда. И Джози в этом вопросе проявила удивлявшее ее саму понимание – больше не лезла и не докапывалась.
После обеда все отправились на прогулку в сад. Сад у графини Брандуэн был просто верхом совершенства. За ним ухаживали лучшие садовники и озеленители королевства. Удивительным образом в этом саду приживались даже те цветы и кустарники, которым и вовсе не свойственно расти в этих широтах. Растения в саду были подобраны таким образом, что его хозяева в любое время года могли любоваться ярким цветением.
Графиня взяла Джози под руку и сказала:
– Идемте, дитя мое, мне нужно с вами поговорить.
Джози всегда с подозрением относилась к подобным разговорам. Она вообще предпочитала не говорить по душам с людьми, которые были ей хоть чем-то неприятны.
Поэтому сейчас напряглась и выпрямила спину.
Графиня вела ее в беседку, что красовалась у фонтана на другом конце аллеи. Проходя мимо одной из клумб, Джози вдруг остановилась, пораженная одним из растений. Куст был небольшой и уже почти облетел, поэтому был хорошо виден цветок. Ярко-красный, с длинным оранжевым пестиком, будто усыпанным бусинками. Пять лепестков заворачивались подобно юбке танцовщицы фламенко. Разглядывая этот удивительный цветок, Джози почувствовала, как заколотилось сердце и краска прилила к щекам: он был прекрасен, неповторим и невероятно эротичен.
– Что это? – спросила она, завороженная дивным видением.
– Гибискус, иначе – китайская роза. Редкое растение. Крайне капризен! Так долго болел, что мы уж было выбросить его собирались. Просто удивительно, что он расцвел!
Графиня и сама была потрясена этой аномалией.
– Нравится? – поинтересовалась она, видя, как сияют глаза Джози.
– Не то слово! Никогда бы не подумала, что на свете есть вещи… настолько… настолько совершенные!
– О, дитя мое, вы еще так много не знаете о природе вещей! – проговорила графиня, увлекая ее за собой.
Джози обернулась, чтобы взглянуть в последний раз на цветок, но тут он, прямо на глазах, начал сворачиваться. Затем качнулся и упал наземь.
– Ах! – воскликнула Джози, схватившись за сердце, словно только что потеряла дорогого друга. В глазах ее стояли слезы.
– Не расстраивайтесь, дорогуша. Это нормально. Гибискус цветет всего несколько часов. Считайте, что вам еще повезло его увидеть, – графиня вздохнула и поняла, что так просто ей Джози отсюда не увести. – Знаете, а на Востоке этот цветок, – она перешла на шепот, – считают символом страстной, неприличной любви.
Джози загорелась, как давешний цветок гибискуса. И графиня таки утащила ее, погруженную в какие-то мечтания. Наконец они достигли беседки. Графиня усадила ее напротив себя и, взяв за руки, сказала самым доверительным тоном, на который только была способна:
– Детка, а теперь расскажите мне все без утайки, что у вас происходит с Ричардом?
Джози побледнела. Самые дурные ее предчувствия насчет тетушкиных намерений сбывались.
– Почему вы решили спросить? – промолвила она, отодвигаясь как можно дальше.
– Да между вами словно кошка пробежала. Уж вы мне поверьте, деточка, я такие вещи сразу же замечаю! Он чем-то обидел вас?
Как же мерзко, когда непрошеные гости лезут в твою душу за интимными подробностями. Есть в этой человеческой страсти – рыться с пристрастием в чьей-то жизни – что-то извращенное. Джози глубоко вздохнула.
– Не в этом дело, – проговорила она наконец.
– Так в чем же? – не унималась графиня. – Не бойтесь, я знаю его давно и могу вам помочь!
Джози еще помялась, смущенно комкая подол платья.
– Дело в том, – все-таки сказала она, – что вот уже третью ночь он не спит со мной.
– Чепуха, деточка! – вздохнула графиня, но тут же опомнилась и произнесла: – Вы сказали – третью! И это вас уже так беспокоит? Разве раньше вы спали вместе чаще?
– Вообще-то, – Джози бесила эта перечница, что с каким-то маниакальным наслаждением препарировала сейчас ее душу, – мы спим вместе каждую ночь, с самого дня свадьбы! И всякий раз, разумеется, если у меня нет месячных недомоганий, занимаемся любовью!
– И вы так спокойно об этом говорите!
– Я говорю об этом совсем не спокойно, как вы могли заметить! – Джози была не на шутку зла.
– Возможно ли, чтобы он настолько растлил вас! – вплеснула руками графиня. – С самого детства он был порочным и невоздержанным в проявлении эмоций! И сколько ни бился его почтенный приемный отец, этот мальчишка так и оставался гадким дикарем с повадками уличного попрошайки!
На этом тирада графини оборвалась, должно быть, ей не хватило воздуха. И тут графиню кто-то окликнул, то ли Молли, то ли Долли – с такого расстояния все болонки одинаковы, – и та, раскланявшись и напоследок велев Джози хорошенько подумать над ее словами, удалилась.
Джози же, поднявшись, побрела вперед. Она не знала, зачем и куда идет, взволнованная и опустошенная недавним разговором. Она не заметила, как прошла через калитку в старой, обильно увитой плющом стене и оказалась на каком-то пустыре. Здесь она оглянулась, удивленная тем, куда забрела, повернула уж было обратно, но, зацепившись за что-то, полетела вперед с криком:
– Ай, каблучок!
И, наверное, серьезно ушиблась бы, если бы ее не подхватили.
– Ангел мой, что вы здесь делаете?
Ричард выглядел крайне обеспокоенным. Опустившись рядом на колени, он нежно, но надежно прижал ее к себе, а она обрадовалась этому объятию и разозлилась, что он заставляет ее радоваться таким мелочам.
– Каблучок! – прохныкала она.
Ричард быстро задрал ее юбку и посмотрел вниз. Изящная туфелька Джози действительно застряла меж старых корней, и каблучок свернулся набок. Ричард осторожно извлек ножку в белом шелковом чулке из покалеченной туфельки. Ступня у Джози была такой маленькой, что, когда он прикладывал ее к своей ладони, целиком помещалась в ней. Он не удержался и, наклоконившись, припал губами к ее прелестной ножке. Сквозь тонкую ткань чулка Джози чувствовала жар его поцелуя.
Она тихо ахнула от неземного наслаждения, рожденного этой лаской. А Ричард, легко подняв жену, готов был нести ее назад, как вдруг…
Дин-дон, дин-дон… 
Совсем рядом. В сером змеистом тумане…
Дин-дон, дин-дон… 
– Холодно, как холодно, – прошептала Джози, и он еще сильнее прижал ее к себе.
И тут появилась старуха. Жуткая, всклокоченная, в лохмотьях. На поясе у нее висел колокольчик. В кривых узловатых пальцах она держала посох. Старуха шла мимо, будто не замечая их, и напевала себе под нос:

Я садовником родился,
Не на шутку рассердился,
Все цветы мне надоели,
Кроме…

– Что это? – дрожа всем телом, спросила Джози, еще крепче обнимая мужа.
– А вот этого, любовь моя, вам лучше не знать, – сказал Ричард. И в голосе его, обычно теплом и бархатном, звучали стальные нотки.
Он поцеловал Джози в лоб, прошептав какие-то слова, и она тихонько отключилась. Затем, придерживая ее одной рукой, он снял сюртук и бережно уложил на него свое сокровище.
Он чувствовал их присутствие разрядами электричества вдоль позвоночника. Выпрямившись, он осмотрел пустырь и насмешливо произнес:
– Ну что же вы! Выползайте!
И они полезли – серые, юркие, мерзкие… Они хихикали, явно издеваясь над ним:
– Отдай! Отдай нам цветочек!
– А вы попробуйте возьмите! – не менее издевательски, в тон им, ответил он.
Синее пламя, ярко полыхнув в глазах, стало разливаться по телу, искажая черты и члены. Тварь, давно ожидавшая своего часа, радостно выпускала когти и крылья. Длинные клинки загорелись в ее лапах и тут же слились воедино, образуя гигантские садовые ножницы…
– Ты – Садовник? – по их серым рядам пробежала дрожь.
Адское создание расхохоталось и ответило голосом, мало похожим на человеческий:
– Угадали! И я собираюсь как следует прополоть сорняки!

Глава 7. Научи меня цвести…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1875 год 
Тем же вечером Мифэнви спустилась к ужину в бледно-голубом платье из тафты, оставлявшем открытыми ее худенькие плечи, обильно осыпанные веснушками.
Колдер, уже гладко причесанный, но по-прежнему с ног до головы облаченный в черное, окинул ее неодобрительным взглядом.
– Это крайне легкомысленно с вашей стороны, – прокомментировал он это одеяние, – в замке довольно холодно, можно простудиться.
– Когда женщина открывает плечи, она хочет, чтобы мужчина согрел их своими ладонями, – ответила Мифэнви. И Колдер, уже собиравшийся прочесть ей гневную отповедь, вдруг осекся и уставился в тарелку.
Пол переводил взгляд с невесты на брата и не понимал, что происходит. Поэтому он разлил по бокалам вино и радостным голосом предложил выпить за знакомство.
Но, несмотря на это, разговор не клеился, прерываясь долгими паузами. Мифэнви сидела, выпрямив спину и сжимая вилку. Колдер и вовсе отстранился в тень и молчал. Не в силах смотреть, как дорогие ему люди расходятся все дальше, Пол сказал:
– Мейв, может, сыграешь нам? У нас восхитительный рояль!
Это, пожалуй, единственное, что могло объединить их. Пол прекрасно знал, что в те моменты, когда было особенно тяжело, Колдер изливал душу в музыке.
– Рояль? Здесь? – удивилась она. – Как вы его сюда доставили?
– Это уже другой вопрос, – улыбнулся Пол и протянул ей руку. – Идем, я покажу тебе…
И заметил, что Колдер как-то странно посмотрел на их соединенные руки.
К столовой примыкала небольшая комната округлой формы. Через два стрельчатых окна в нее лился неровный лунный свет. Черный рояль, казалось, урча, словно огромный сытый кот, нежился в этом небесном серебре. Клавиши же в полумраке выглядели ухмылкой.
Мифэнви осторожно коснулась их, рождая нежные чистые звуки. Инструмент был в идеальном состоянии: видно, что им часто пользовались и бережно ухаживали.
Девушка подвинула табурет, слегка размяла пальцы и… Она точно знала, что будет играть – непременно Моцарта! Она любила его за волшебство и солнечность. За искрящуюся дивным светом абсолютную музыку, словно подслушанную где-то на небесах.
И сейчас, играя, она парила сама. Сияющая, тонкая в полосе лунного света. Пол заметил, что брат сначала смотрел на нее, не отрываясь, каким-то воспаленным, блестящим взглядом, а потом, откинувшись головой на дверной косяк, закрыл глаза и сложил руки на груди, погружаясь в свои мысли.
Пол сидел на скамейке, что занимала проем одной из ниш. Лицо его было в тени. Зато сам он хорошо видел их. Колдер, словно творение графика, высокий, прямой, темный, и Мифэнви, хрупкая и почти нереальная в этих лунных отблесках. Словно некий незримый художник нарисовал их, позабыв о других красках, кроме оттенков черного и белого.
И вот последняя нота чудной мелодии истаяла в воздухе. И Пол заметил, как брат его вздрогнул от этой внезапной, оглушающей тишины. Наконец Колдер отлип от дверного проема и, бросив почему-то уничижительный взгляд на юную музыкантшу, холодно произнес:
– Что ж, играете вы довольно сносно. Думаю, время от времени я смогу доверять вам свой инструмент.
С этими словами он резко повернулся и вышел, даже не простившись.
Мифэнви закрыла глаза руками и проговорила:
– Ты вправду думаешь, что я смогу понравиться ему? – голос ее дрожал от слез.
Пол подошел к ней и положил ладони на ее плечи.
– Успокойся, все будет хорошо! – сказал, сам едва веря тому, что говорит. – Иди спать, сегодня был трудный день.
Мифэнви поднялась к себе. В комнате она застала служанку – пухленькая миловидная девушка с золотистыми кудряшками, живыми карими глазами и смешным вздернутым носиком была как глоток жизни в мрачной атмосфере замка.
Девушка оправляла постель.
– Меня зовут Мэрион, – представилась она, сделав книксен. – И ваша ванна уже готова, миледи.
– Спасибо, – чуть смущенная такой заботой, сказала Мифэнви, – не стоило утруждать себя.
– Как же, хозяин сказал, что я должна делать все, что вы ни прикажете, – живо отчеканила горничная.
– Постойте, Мэрион, который из хозяев?
– Лорд Грэнвилл, разумеется.
– А разве оба брата не лорды? – удивилась Мифэнви.
– Тсс! – зашикала Мэрион. Оглянулась по сторонам, откинула штору на окне и даже нагнулась, заглядывая под кровать. Убедившись, что никакой соглядатай здесь не прячется, она взяла Мифэнви за руки и усадила на кровать. – Так вы, миледи, совсем ничего не знаете?
И Мифэнви поняла, что сейчас откроется еще одна из загадок замка Глоум-Хилл. Интересно, сколько же скелетов прячется по здешним пыльным шкафам?
– Сэр Колдер и сэр Пол братья только по отцу, – начала Мэрион. – Мать сэра Пола была некогда воспитанницей старшего лорда Грэнвилла. Он соблазнил ее. Она так и умерла невенчанная, дав жизнь плоду своего греха. Лорд Грэнвилл, сказывают, пришел в бешенство: ведь его жена, мать сэра Колдера, тоже умерла родами. Говорят, – она перешла на яростный шепот, – семя у него про́клятое! Так вот, он бесился, значит, хотел сэра Пола выкинуть на улицу, чтобы того съели собаки. Ей-ей, вы у Филдинга спросите, он это застал! Но тут сын вступился за малыша. Он по-своему любил бедняжку Лизабет, мать Пола, а она, сама еще почти ребенок, заботилась о нем как могла. Мальчишка держал ее за руку, когда та отходила, и пообещал не бросать ее сироту. Лорд пришел в такую ярость, что, говорят, чуть не прибил его. А наутро он выслал сэра Колдера с малышом и несколькими слугами сюда, в Глоум-Хилл. И только два года назад, уже умирая от сифилиса, он признал сэра Пола своим законным сыном и наделил его всеми правами и регалиями, что и полагаются лордам. И хотя в деньгах никогда не отказывал, толку от этого было мало: сэр Пол столько лет прожил – а по мне, так промаялся, вы ж знаете их, этих сплетников! – ненастоящим милордом. Поэтому если в Глоум-Хилле говорят «милорд», то имеют в виду только одного – сэра Колдера.
Сказать, что Мифэнви была шокирована этим рассказом, значило бы ничего не сказать. Ее нежное сердечко трепетало от щемящего сострадания, боли, презрения к отвратительному поступку старшего лорда Грэнвилла. Она судорожно сжала лиф платья, дыхание ее сбилось, а щеки пылали.
– Это ужасно! – вскричала она. – Я постараюсь! Я изо всех сил постараюсь, чтобы понравиться ему! Пол больше не будет так страдать! Никогда!
– Миледи! – испугалась, в свою очередь, ее горячности Мэрион. – Простите, простите, что разволновала вас!
– Вам совершенно не за что извиняться, милая Мэрион, – ответствовала Мифэнви уже спокойнее. – Вы правильно сделали, что рассказали. Ох уж эти мужчины! Они скорее стиснут зубы, чем покажут нам, женщинам, свою уязвимость!
– Это верно! Вы, миледи, говорите прям как ангел! – заявила Мэрион с такой уверенностью, будто каждый день слышала ангельские голоса. – Скажите, миледи, вы разрешите помочь вам переодеться и расчесать вас?! Я потом буду внукам рассказывать, что причесывала настоящую принцессу!
– О, дорогая Мэрион, наверное, я сейчас расстрою вас, но я никакая не принцесса! Мой отец – вовсе не король!
– Неважно! – радостно вскричала Мэрион. – Все равно все говорят, что вы – принцесса! Значит, так и есть!

Утром после завтрака Пол увел ее за собой.
Тропинка вниз была довольно крута, и Полу приходилось буквально нести свою невесту. Наконец спуск стал более пологим, и они смогли идти вместе, взявшись за руки.
Деревенька Хидвил приютилась в живописной ложбине гор. Осень щедро мазнула их желтым, но зелень еще не собиралась сдаваться, хотя и не была уже такой изумрудной. То там, то сям растекались сиреневыми лужицами сентябрины. Где-то вдалеке паслись козы. Вокруг царило воистину идиллическое умиротворение.
– Пол, это прекрасно! – захлопала в ладоши Мифэнви, и прекрасные глаза ее увлажнились от восторга.
– Я же говорил, Мейв, что тебе тут понравится! – Пол, сияя, глядел на нее. Взяв ее ладошку и поцеловав чуть выше перчатки, он сказал: – Давай обручимся еще раз перед лицом этой красоты?
– Пол! Милый-милый Пол! – проговорила она. – Мы обручались уже так часто – и перед ветром, и перед солнцем, и перед Глоум-Хиллом, что небо скоро сочтет нас язычниками и перестанет принимать наши клятвы.
Она подняла руку и приложила к его щеке, он накрыл ее ладошку своей.
– Когда ты собирался сказать мне, что ты – незаконнорожденный?
Он напрягся.
– Слуги уже рассказали?
– Да, живописали в красках. Но почему ты сам не сказал?
– Это что-то бы изменило? – с горечью спросил он.
– Если ты о моих чувствах – то нет. Но мы должны доверять друг другу. Что еще я должна узнать?
Пол задумался. Не все тайны были только его. Но она права, лучше начать сейчас, чтобы потом некоторые пыльные секреты не отравляли жизнь.
Он вздохнул и сказал:
– Десять лет назад у Колдера тоже была невеста. Нелли…
– О боже! – закрывая рот руками, испугалась Мифэнви. – Ты говоришь так… Та девушка… она умерла?..
– Лучше бы умерла! – сжав кулаки, прокричал Пол. – Он так любил ее! Он увидел ее в церкви на утренней службе и решил, что встретил ангела. У нее были такие невинные карие глаза. Колдер попросил ее руки, она ответила согласием. О, я помню тот день! Он весь сиял! Никогда больше я не видел его таким счастливым! Все шло к свадьбе, несмотря на ее простое происхождение: Колдер был влюблен, и ему было не до таких пустяков. Но вот однажды, вернувшись из Хидвила, он застал в замке отца – тот всегда приезжал неожиданно, не предупреждая… Так вот, там был наш отец и эта… эта… Нелли… Они… – Пол осекся, потом перевел дух и, густо покраснев, закончил: – Они лежали вместе… обнаженные…
Мифэнви пошатнулась. Пол подхватил ее. Она вся горела.
– Прости, что говорю. Но я должен… должен рассказать… Так вот, Колдер решил, что это отец так отомстил ему за то своеволие со мной, но тут влезла сама Нелли. Она сказала, что уже давно… давно… с нашим отцом…
Мифэнви побледнела.
– Да, столь вероломной оказалась она. Хотела выйти за Колдера, чтобы скрыть свой грех… Он выгнал ее, подрался с отцом и поклялся, что ни одна женщина отныне не переступит порог Глоум-Хилла, чтобы больше не причинять его обитателям боли! – он спрятал лицо в руках, его колотило.
Мифэнви ласково обняла его, пытаясь утешить.
– Воистину это мрачный замок, забирающий счастье… – тихо проговорила она.
– Это наш замок! Поколения Грэнвиллов жили здесь!
– Прости, я ни в коем случае не хотела обидеть тебя и твое родовое гнездо, – сказала она и нежно улыбнулась Полу.
– Все нормально, – уже спокойно ответил он и тоже улыбнулся, – ты не должна извиняться.
– Знаешь, – проговорила она, чуть покраснев и спеша перевести разговор в более мирное русло: – Я бы хотела, чтобы мой венок был из этих цветов.
Мифэнви кивнула на полянку, напоминавшую пестрый коврик в деревенском доме.
– Хорошо, думаю, в Хидвиле есть мастера, которые помогут тебе.
– Не нужно мастеров! Ты не представляешь, какой нудной бывает жизнь принцесс и сколь многому они могут научиться, ожидая, пока за ними явится их прекрасный герой! – она чмокнула его в щеку и начала собирать цветы.

Назад Мифэнви возвращалась одна. Пол помог ей взойти по крутой тропинке, а сам ушел в Хидвил, посмотреть, как движется подготовка к свадьбе.
Девушка шла с охапкой цветов, мечтая о том, какие она наделает венки, украсит их лентами и развесит вдоль главной лестницы Глоум-Хилла. Она заставит этот замок полюбить цветы! Лучше было думать об этом, чем о грехах и преступлениях, которые, словно паутина, повисли на его стенах.
В дом она вошла через кухню, раздарив по цветку поварам.
– Ангел! Сущий ангел! – неслось ей вслед, заставляя краснеть.
– Бедная, бедная девочка! – слышилось другое, заставляя вздыхать.
Она уже подошла к лестнице и собиралась было подниматься к себе, как сзади раздалось:
– Зачем вы притащили сюда этот мусор, миледи?! – Она обернулась – черные глаза Колдера метали молнии.
– Если вы могли заметить, милорд, это – цветы! – Мифэнви, к своему удивлению, поняла, что опять начинает злиться.
– Это мусор! Цветы здесь не живут более двух часов!
– У меня будут жить!
– Это почему же еще?! Потому что вы – самоуверенная глупая девчонка?! – его взгляд прожигал ее насквозь.
– Да как вы смеете со мной так разговаривать?! – внутри у нее все клокотало. Впервые в жизни кто-то оскорблял ее столь бесцеремонно. Пусть двор ее отца и был кукольным, но он все же имел некоторое подобие королевского, и она привыкла к почету и уважению.
Однако дерзкий лорд Грэнвилл только презрительно хмыкнул:
– Я, между прочим, у себя дома, где разговариваю с непрошеными гостями так, как захочу. Здесь действует мой этикет. Скоро вы станете моей невесткой, поэтому лучше вам сразу запомнить – ни один Грэнвилл никогда не потерпит, чтобы им помыкала женщина! А уж я – тем более! Потому что все вы – вероломные коварные существа!
Мифэнви закипала медленно, но неуклонно:
– Не судите всех одинаково!
– Вот еще! – с ехидцей проговорил он. – А чем это вы лучше других? Вчера – плечи, Моцарт, сегодня – цветы. Все эти ваши женские штучки из арсенала сведения с ума мужчин!
– А вы имеете что-то, против моих плеч, Моцарта и цветов? – спросила она едва ли не зло.
– Нет… – он уже набрал воздуха для очередной тирады, но тут она перебила его: вытащив из букета незабудку, невозможную в этих краях в сентябре, она швырнула цветок ему под ноги, проронила ледяным, истинно царственным тоном:
– Так утешьтесь же, несчастный! – развернулась и, подхватив край платья, пошла вверх.
Он же, как громом пораженный, стоял и смотрел ей вслед.

…В этот раз спуститься в гостиную ее заставили громкие голоса: братья на повышенных тонах выясняли отношения.
– …Свадьбы не будет! – Колдер с такой силой саданул по каминной решетке, что из камина едва не полетели кирпичи.
– Это не тебе решать! – взвился Пол.
– Мне, потому что теперь, после смерти отца, я – старший в семье. И вообще, из нас двоих я куда больше лорд, чем ты!
– Да пожалуйста, – закричал Пол, и в глазах его заблестели слезы, – забирай все эти свои титулы, замки и тащи их с собой в могилу! Я обойдусь как-нибудь и без фамилии Грэнвилл! Больно она мне нужна, измаранная этим ублюдком, который, к несчастью, был моим отцом!
Колдер уже занес руку, чтобы как следует врезать брату, когда между ними встала Мифэнви:
– Прости меня, Пол, и вы, милорд, – чуть поклонившись, сказала она спокойным тихим голосом, – но свадьбы действительно не будет. Вот, Пол, я возвращаю тебе кольцо и расторгаю нашу помолвку! Прощай, дорогой. Счастливо вам оставаться, лорд Грэнвилл.
С этими словами она отправилась к себе собирать вещи. Последнее, что она слышала, это был истеричный голос Пола:
– Ты доволен! Тебе нравится сидеть здесь бирюком – вот и сиди! И с этого дня у тебя больше нет брата.

В дверь стучали лихорадочно и настырно.
– Пол, я не стану с тобой разговаривать. Все действительно кончено, – бросила она через плечо, дрожащими руками заталкивая в саквояж очередное платье.
– Это не Пол, – ответили с другой стороны.
Она выпрямилась, несколько раз вздохнула и открыла дверь.
Он с порога опустился на колени, раздавленный, разбитый, с глазами больного пса:
– Простите меня! Я отвратителен! Просто… просто… я так давно живу один… совсем одичал, хуже горного тролля, – горько усмехнулся он, – разучился быть нормальным. А тут вы – сотканная из света! Являетесь и оглушаете меня юностью, музыкой, красотой… Простите меня! Не уезжайте! Останьтесь ради Пола! Он все, что у меня есть! Я очень люблю своего младшего брата и совершенно не готов потерять… И цветы… они правда здесь вянут… я проверял…
Она позволила ему припасть к своей руке – и осталась.
Вечером того же дня они устроили ужин примирения. На ней снова было платье, приоткрывающее плечи. И Пол снова надел ей на пальчик кольцо. Колдер был вежлив, обходителен – подал ей стул, положил на тарелку кусок торта побольше – и даже шутил. Правда, ничего не ел, только пил бокал за бокалом…
Пожелав им спокойной ночи, она уже собралась к себе, когда услышала разговор:
– Ты что, пытался приударить за моей невестой?
– О нет, это было бы слишком грязным даже для меня.

А утром была свадьба. Простая деревенская свадьба. И она шла по проходу, легкая и тонкая, в светлом безыскусном платьице и венке из осенних цветов. Фаты не было, но длинные золотисто-рыжие волосы, ниспадая до осиной талии, придавали ей сходство с нимфой. И Пол улыбался ей, счастливо и светло. Колдер тоже улыбался, поздравлял… и прятал за спину руки, чтобы близкие не видели, как у него дрожат пальцы… Но она все равно заметила…
…Теперь они могли сколько угодно целоваться и дурачиться… Едва выйдя из церкви, Пол потащил ее за собой, куда-то вверх…
– Ты должна их увидеть! – ликующе кричал он. – Это просто чудо, что они расцвели сейчас!
Она пыталась сказать, что не нужно, звала вниз. Но он лишь с мальчишеским упрямством мотал головой. Потянулся за ними, неловко повернулся и рухнул вниз, к ее ногам, со сломанной шеей…
В его широко распахнутых, еще счастливых глазах отражалось небо. В руках он сжимал букетик незабудок… Они тут же увяли и рассыпались в прах…
– Дин-дон, дин-дон,  – прозвонил колокольчик…
Мифэнви лишилась чувств…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Направляясь сюда, в Глоум-Хилл, Аарон Спарроу и представить не мог, что его встретят столь необычным способом. Меж тем замковая калитка открылась, и прямиком в его объятия влетела очаровательная блондинка. Она летела с такой силой, что, врезавшись в него, несмотря на свое довольно хрупкое телосложение, в буквальном смысле сбила с ног.
Немного придя в себя и помяв его обширный живот своими нежными ручками, она тут же воздела их к небу, закричав:
– О боже! Я, юная девушка, в объятиях джентльмена! Какой пассаж! Моя репутация погибла! О, горе мне! Есть только один все исправить: если вы джентльмен, в чем я ни секунды не сомневаюсь, то женитесь на мне!
Хотя видеть их могли только высохшие кусты вереска да вороны.
Поняв о чем, собственно, речь, Аарон стукнулся затылком оземь, улетая в сладостное небытие…

Колдер едва успел подбежать, чтобы подхватить падающую Мифэнви.
– Латоя! – заорал он так, что древние стены замка едва не заходили ходуном. – Латоя, черт тебя побери!
Она, конечно же, примчалась, поскольку вопль его, должно быть, было слышно на другом конце земли. Испуганная, как заполошная квочка, часто моргая своими длинными, словно веера, ресницами, она смотрела, как ее кузен с беспредельной нежностью и столь же беспредельным отчаянием прижимает к себе тоненькое тело Мифэнви. И на лице его было такое выражение, с каким идут убивать.
– Что случилось? Рассказывай, дрянь! – голос его звенел концентрированной яростью.
– Ничего, – запинаясь, пролепетала Латоя. – Мы просто поговорили!
– О чем вы поговорили?! – Латое почудилось, что начался камнепад. – Ну, о чем вы поговорили, что она потеряла сознание?! Что ты сказала ей, тварь?!
– О, так она жива! – ликующий возглас разбился о взгляд, ясно давший понять, что бы случилось с ней, Латоей, не будь Мифэнви жива. Поэтому она поспешила заверить: – Мы просто говорили о ханжах и морали! Кто бы мог подумать, что она такая неженка!
– Ах, вы просто говорили! – голос хозяина Глоум-Хилла стал предельно нежным, но глаза опасно сверкали. – Ну что ж, сейчас мы с тобой тоже… просто поговорим, – и, надежнее обняв Мифэнви, он направился к лестнице, ведущей на третий этаж, где располагались спальни. У края лестницы он обернулся, прожег взглядом Латою. – Жди меня здесь, маленькая дрянь, и если посмеешь сдвинуться хоть на йоту, я убью тебя, клянусь семью поколениями Грэнвиллов!
И Латоя застыла как вкопанная, не на шутку перепуганная, вмиг припомнив все темные легенды и слухи, что окружали имя ее кузена.
Поднявшись в комнату Мифэнви, бывшую комнату Пола, Колдер очень осторожно, словно величайшую ценность на земле, опустил невестку на кровать, откинул с лица золотисто-рыжую прядку, наклонился вперед, прислушиваясь к дыханью. Дыханье было спокойным, но глаза ее оставались плотно закрытыми. Невесомо поцеловав ее в лоб, он встал и, тихонько притворив за собой дверь, стремительно ринулся вниз.
Латоя действительно ждала его на том же месте, буквально приросла к полу. Сейчас она проклинала тот день, когда мать уговорила ее, опозоренную, уехать сюда, в Глоум-Хилл. Отправляясь в это путешествие, Латоя сильно рисковала – она происходила из такой далекой ветви Грэнвиллов, что степень ее родства с обитателями этого замка являлась весьма сомнительной. Но тем не менее наличие древней фамилии позволяло ей рассчитывать на некоторый успех предприятия, как делало прежде вхожей в лучшие дома Лондона. Историю Пола и Мифэнви она узнала от не в меру болтливой Мэрион, остальное легко разглядела опытным взглядом светской львицы. Версия про кузину показалась ей самой простой и надежной – чутье подсказывало, что спрашивать с нее гербовые бумаги, удостоверяющие родство, нынешние хозяева Глоум-Хилла не станут. А присочинить о своем знакомстве с Полом до их с Мифэнви свадьбы не составило труда. Честно говоря, у нее были основания полагать, что, узнав о ее грехе, Грэнвиллы отнесутся к этому спокойнее, чем лондонская знать: учитывая-то репутацию старого лорда Грэнвилла. Каково же было ее удивление, когда в лице Колдера и Мифэнви она наткнулась на святош, чопорных и застегнутых на все пуговицы. И вот теперь ей оставалось только стоять и ждать расправы.
Кара не замедлила явиться в лице Колдера. Он грубо схватил ее за локоть, основательно встряхнул и произнес свистящим от ярости голосом:
– А теперь выкладывай, о чем вы с ней говорили? И только попробуй мне что-то утаить!
По телу Латои пробежала дрожь возбуждения – властные, грубые мужчины заводили ее. И хотя Колдер был вовсе не в ее вкусе – слишком худой, слишком бледный, слишком отрешенный от земных страстей, – сейчас она отчаянно пожалела, что не заполучила его в мужья: она могла побиться об заклад, что в постели он более чем горяч.
– Ну же, я жду! – прошипел он.
– Твоя обожаемая , – она нарочно подчеркнула «обожаемая», – Мейв просто сделала из мухи слона!
– Поподробнее, пожалуйста, а там я сам разберусь, кто из чего что сделал, – недобро сощурился он.
– Хм… да просто эта святоша зашла ко мне – без стука, заметь! – когда я ласкала себя в ванной…
– Что ты делала? – с давешней вкрадчивой нежностью поинтересовался он.
– Я уже сказала! Зачем ты хочешь, чтоб я повторила это, Колди…
– Не смей сокращать мое имя, шлюха, иначе, клянусь могилой Пола, я пришибу тебя на месте…
– Ой, ладно она, но ты-то не изображай из себя святошу! Про похождения твоего папаши в Лондоне только глухой не знал! А яблочко от яблоньки, как известно… И твой любимый братик Пол разве не был бастардом?!
Он отвесил ей пощечину, да так, что она отлетела к стене.
– Колдер, ты что, спятил?! Ты же разобьешь мне лицо!
Он не ответил, лишь, с рычанием подскочив к ней, схватил за волосы, намотал на кулак и поволок к входной двери.
Она визжала, как раненый поросенок.
– Что?! Что ты собираешься делать?!
– То, что должен был сделать с самого начала, – собираюсь вышвырнуть тебя отсюда ко всем чертям! – прорычал он.
– Но мне некуда идти!
– Какое мне до этого дело?! Ты мне седьмая вода на киселе! Я не обязан о тебе заботиться!
– Колдер! Ты окончательно спятил, да?! Мне же больно! – вопила она, пытаясь вырваться, но лишь усугубляя свое положение.
– А мне противно, что я вообще вынужден прикасаться к тебе!
– Ты – маразматик, у которого сдвиг на почве длительного воздержания! Тебе следовало бы давно переспать с ней! Ты ведь хочешь ее, эту твою святошу Мейв! Ты ведь не раз мечтал раздвинуть ей ножки и как следует прочистить ее, а, Колдер?!
Он сжал ее волосы так, что ей показалось, будто сейчас слезет кожа, встряхнул ее, вызвав очередной вопль, и прорычал:
– Как смеешь ты, – он грязно выругался, – касаться самого ее имени своим поганым ртом!
Он волок ее по брусчатке двора, как тряпичную куклу, и Латое оставалось от всей души благодарить изобретателя турнюров за то, что ее прелестный задик еще не стерт совсем.
Наконец, достигнув ворот, Колдер, одной рукой все еще удерживая Латою за волосы, другой распахнул входную калитку и, проигнорировав мелькнувшую в проеме тень, швырнул свою дражайшую кузину вперед, снабдив напоследок солидным пинком. Хлопнув калиткой так, что затрещали доски, он отряхнул руки, крутнулся и понесся в сторону замка.
Черным вихрем он влетел в винный погреб, схватил ближайшую бутылку, шарахнул ее об стену, отбивая горлышко, опорожнил всю, не обратив внимание на то, что острый край рассек ему губу… Равнодушно смазав кровь, Колдер помчался дальше… Путь его лежал через помещения для слуг, и те в ужасе разбегались в стороны при виде хозяина. А испугаться было чего – кровь на тонких губах и подбородке, мертвенная бледность, дико горящие глаза, развевающиеся черные одежды…
– Загрыз! Не иначе загрыз бедняжку! Вампирюга! – шикали ему вслед люди, памятуя о том, что буквально несколько мгновений назад он куда-то тащил громко верещавшую девушку.
Только Колдеру сейчас было плевать на эти пересуды: темная фамильная похоть Грэнвиллов, давно заглушенная и задавленная, но разбуженная сейчас словами Латои, корежила его, почти лишая рассудка. Он несся к заветной двери, плохо соображая, что будет делать…
Наконец он распахнул дверь и замер… Мифэнви лежала в той же позе, в какой он ее оставил – такая хрупкая и до боли желанная. Он вошел и притворил за собой дверь, сползая по ней, ударяясь затылком и со сдавленным стоном хватая себя за волосы…
Грязные твари внутри него – наследие семи поколений распутников и сластолюбцев – бесновались, грозя вот-вот порвать железные цепи самоконтроля…
Глядя на Мифэнви, ему больше всего на свете хотелось содрать с нее это уродливое платье, обнажая усыпанные веснушками худенькие плечи, разметать по подушкам червонное золото волос и попробовать, каковы на вкус эти детски-припухлые, сейчас чуть приоткрытые губы.
Но он давным-давно, еще когда сам умолил ее остаться, чтобы отдать брату, запретил себе даже мечтать об этом.
А потом, когда она, юная и невозможно красивая, шла по проходу в церкви, чтобы принести брачные клятвы его брату, он шептал:
– Только будь счастлива!
Когда отрывал ее, бьющуюся в истерике, от безжизненного тела Пола и нес в замок, он шептал:
– Только не плачь!
Когда, потухшую и присмиревшую, удерживал за талию на похоронах, сам готовый ринуться в могилу за любимым братом, последним его родным человеком в этом мире, он шептал:
– Только не уходи!
Потом, когда целых полтора года бился с ее меланхолией и депрессией, шептал:
– Только живи!
И наконец, когда она сама впервые вышла во двор и сказала еще тихим, едва слышным голоском, что хотела бы здесь, на камнях, разбить клумбы и посадить цветы, он самолично таскал почву из долины и шептал:
– Только улыбайся!
А после цветы расцвели, и она впервые за много дней рассмеялась, и он понял, что победил. Победил мерзких демонов, что пытались, сбив его с пути потерями и горем, потушить ее свет.
И вот сейчас они вылезли вновь, алчущие и жаждущие, впивающие когти и зубы в его душу, и требовали: накорми! накорми! И ему приходилось всаживать ногти себе в ладони, иначе бы он, содрав с нее одежду, взял бы ее, зло и неистово, не делая скидки на хрупкость, не церемонясь с невинностью… Он бы упивался ее криками, слизывал бы ее слезы, терзал бы ее груди…
Колдер мучительно застонал. Как же давно у него не было женщины. По сути, у него никогда не было своей женщины. Те же, кого бы он хотел назвать своей, уходили к другим – к отцу, к брату… А ему же оставались только шлюхи. Он брезговал шлюхами, презирал себя за каждое посещение, но по-другому было просто нельзя, чтобы не слететь с катушек. Шлюхи у него были постоянные, чистые и проверенные, чтобы избежать участи отца. Он достаточно платил им, чтобы они принимали только его, чтобы терпели его утонченный садизм, настоянный на фамильной спеси и столь присущий выходцам из старинных аристократических династий…
– Но почему, почему ты не выбрала меня, моя Незабудка! – прошептал он горестно и обреченно. И тут длинные, загнутые и будто осыпанные золотой пыльцой по краям, темно-рыжие ресницы Мифэнви затрепетали. Она открыла глаза и встретилась с алчущей бездной его взгляда.
– Вы сказали – Незабудка? Та старуха… она тоже звала меня Незабудкой…
– Да, Мифэнви, Незабудка, – произнес он, когда дыхание все-таки восстановилось после недавнего забега по кругам ада, – цветок. Вы – Цветок. А я – Смотритель Сада ОРДЕНА Садовников.
– Что еще за орден? Нечто вроде секты религиозных фанатиков? – почти с презрением сказала она.
– Нет, скорее, нечто вроде рыцарей – хранителей баланса и равновесия.
– Цветы, Садовники, тайный орден. Вы пугаете меня, Колдер. Это попахивает языческой ересью! – почти гневно проговорила Мифэнви. Хотя она и не отличалась излишней набожностью, ее тем не менее возмутило услышанное.
– Ничего подобного, – уверенно сказал он, вставая и отряхиваясь, – мы ведь охраняем Сад.
– Какой еще сад? – удивилась она. – И от кого?
– Сад, Мифэнви, только один. Тот самый, о котором сказано в Священном Писании, – Эдемский, – отозвался он. – Приходите ко мне в лабораторию, вам еще столько предстоит узнать… – с этими словами он поклонился и выскользнул из комнаты.
Мифэнви сидела потрясенная, не в силах поверить, что все происходящее – реальность. Сначала та старуха, теперь Колдер зовут ее Незабудкой. Пол тоже умер, сжимая в руке незабудки…
Ох, может, все-таки стоит сходить и выслушать его?
Раньше Мифэнви никогда не была в лаборатории Колдера. Ну химичит там себе, да и пусть химичит. Ее как-то и не тянуло. Поэтому сейчас, остановившись у солидной кованой двери, она приложила руку к груди, в которой испуганно колотилось сердце.
Наконец, собравшись с духом, толкнула дверь – та была чуть-чуть приоткрыта, вошла – и обомлела: кругом валялись пергаментные свитки и лежали стопы старинных книг, в перегонных кубах и ретортах что-то булькало, в шкафах стояли банки с заспиртованными фантасмагорическими тварями… Мифэнви удивилась, что не лишилась чувств при виде всего этого.
– Колдер, чем вы тут занимаетесь? Магией? Алхимией? – холодный липкий ужас полз по ее ногам, подымаясь выше, и наконец ледяной рукой стиснул сердце. – Может, мне стоит начать верить, что вы – вампир?
Он проговорил, стоя к ней спиной и смотря на свет, что лился из крошечного окошка под потолком.
– Здесь я изготавливаю Удобрения и Реактивы. Но если вам проще – можете называть их магическими зельями.
– Зачем вам все это?
– Удобрения – чтобы питать Цветы. – Мифэнви вздрогнула. Если допустить, что она этот самый цветок, то в нее будут вливать эту жуткую жижу? Брр… – Реактивы чтобы травить Сорняки и Паразитов…
– А эти сорняки и паразиты – это же не просто трава и насекомые? – дрожащим голосом спросила она, уже почти осознавая, каков будет его ответ.
– Разумеется. Это демоны, что извечно пытаются уничтожить Эдемский Сад.
– Тогда эти ваши Садовники – они, получается, ангелы?
– Нет. Они тоже демоны, ибо только монстры могут на равных сражаться с монстрами. Конечно, и тех, и других просто сотрет в прах Цветение, потому что оно суть божественный свет, но Цветение забирает все силы у Цветка, и он погибает. Поэтому долг Садовника и Смотрителя Сада – каждого из нас, кому вверено по Цветку, – сражаться изо всех сил, чтобы Цветку пришлось расцвести только в самом крайнем случае…
– Я не верю! Этого просто не может быть! Демоны… Сорняки… Божественный свет… Мы же живем в прогрессивное время!
Он обернулся, их взгляды встретились, в его – клубилась густая кромешная тьма.
– Вы знаете, – произнес он голосом гипнотизера, – незабудка – мощнейший колдовской цветок. Человеку достаточно лишь один раз посмотреть на нее – и он уже приворожен навек, – он полез во внутренний карман сюртука и извлек оттуда иссохшую веточку какого-то растения. В тусклом свете, что проникал в лабораторию, она смогла разглядеть, что поникшие цветы имеют голубой оттенок. – Я сохранил его, тот цветок, брошенный прекрасной принцессой в утешение несчастному, что сходил с ума от запретной страсти.
Мифэнви покраснела. Ей потом еще долго было стыдно за тот свой странный порыв. Она собиралась уж было попросить прощения, но тут Колдер, словно хищник, в один прыжок преодолел расстояние между ними и схватил ее, приподнимая от пола более чем на фут. И он сделал то, о чем мечтал с того самого дня, как впервые увидел ее, и о чем запрещал себе даже думать долгих три года, – запрокинул ей лицо и впился в нежные губы голодным злым поцелуем…

А в это время во двор Глоум-Хилла вошли, сопровождаемые Филдингом, Аарон Спарроу об руку со своей очаровательной невестой Латоей Грэнвилл.
Небо вновь затягивали тучи. Надвигалась гроза.

Глава 8. Реквием по мечте

Графство Сассекс, город Рай, поместье «Маковый плес», 25 и менее лет назад 
– Не тронь меня! Ты грязный, грязный, грязный!
Девочка поджимала ручки и топотала ножками. На ней было белое платьице, а по бокам округлого личика свисали два пушистых хвостика, подхваченные розовыми бантами. Это придавало ей некоторое сходство с ухоженной собачонкой.
– Нет, – упрямо помотал головой худенький мальчик лет семи с нереально синими глазами. – П-по-о – о-с-см-мо-о-о-т-т-т-р-ри-и-и, а-а-он-ни-и-и ч-ч-чи-и-ис-с-с-сты-ы-е-и-и! – он вытянул вперед руки.
– Заика! Заика! Не тронь меня! Я заражусь заиканием! – она заложила уши, завертелась на месте волчком, заголосила на одной ноте.
На крик прибежал лощеный мужчина лет пятидесяти.
– Дедушка, дедушка! – бросилась к нему девочка. – Он опять! Опять! – она растирала кулачком слезы, тыча пухленьким беленьким пальчиком в мальчишку.
Тот, кого она называла дедушкой, присел рядом и обнял:
– Не плачь, Долли, милая. Лучше скажи дедушке, что он хотел сделать? – мужчина строго посмотрел на мальчишку.
Мальчик сжал кулаки и пытался не плакать. Если он плакал, его запирали на ночь в чулан, где стояла бочка с нечистотами. Там царило жуткое зловоние и кишели отвратительные насекомые. Спрятаться от них было негде. Приходилось все время вертеться. Но черви, слизни, жуки, пауки все равно залезали под одежду, премерзко касаясь тела. А утром все малолетние обитатели поместья – от пяти до пятнадцати – тыкали в него пальцами и кричали:
– Фу! Грязнуля! Помойка!
В ванну его в таком виде не пускали, а вымыться хотелось невыносимо. Поэтому приходилось бежать на задний двор, где стояла кадка с талой водой, и прямо на улице, в любое время года, драить себя, помогая кирпичом, будто желая содрать кожу.
Если он сейчас не заплачет, то есть шанс, что его не запрут в чулан и вечером даже дадут немного теплой воды. И пусть это будут смывки после всех, но в ней хотя бы будут остатки мыла.
– Так что же он сделал, милая Долли? – продолжил допрос лощеный господин.
– Ах, дедушка Хендрик, он хотел взять меня за руку! – возмущенно проговорила девочка. – И еще – он заикается!
Мужчина поманил мальчишку:
– Подойди! Ну же! Не бойся! – ребенок подчинился. В руках мужчины оказался длинный тонкий прут. – Дай сюда руки!
– П-п-пр-ро-о-ш-шу-у-у в-в-ва-а-а-с-с, с-с-с-э-э-э-р-р-р! – от сильного волнения даже короткие слова давались с трудом.
– Разве тебе позволено заикаться в моем присутствии? – поинтересовался господин.
Мальчик зажмурился и замотал головой.
– Отвечай, когда тебя спрашивают! – крикнул мужчина.
Ребенок вздрогнул.
– Н-н-не-е-е-т-т, с-с-с-сэ-эр-р!
– Негодный мальчишка! Ты опять! Давай сюда руки! – Ребенок покорился. Господин занес прут. – Будешь считать удары! Если запнешься – я начну заново. Понятно?
– Да, сэр.
– Вот видишь. Начинай.
Он считал, глядя на то, как на руках остаются алые полосы. Потом они будут очень болеть. И будет сложно что-то брать в руки. Но сейчас главное – не сбиться, чтобы все не началось вновь. У него уже неплохо получается, если он спокоен. Трудно быть спокойным, когда тонкий прут хлещет тебя по рукам. Но он терпит. Не заплакать и не запнуться.
– Ладно, на сегодня довольно, – снизошел господин и убрал прут. Хотя Долли была явно огорчена таким поворотом. – Теперь иди к своей тетушке, расскажи, что ты наделал, пусть она накажет тебя.
Тетушка Брандуэн, красивая величественная дама, сидела на диване в гостиной в окружении детворы: у ее ног устроился сын, а вокруг расположились племянники и племянницы. Дети были нарядны и красивы. Они смотрели, как по игрушечный железной дороге бежит хорошенький паровоз.
Мальчик тоже замер, любуясь чужой игрушкой. Трогать чужие игрушки ему строго-настрого запрещено, а своих игрушек не было. А дети никогда не играли с ним. Он в таких случаях закрывал глаза и обещал себе, что однажды у него будет нечто свое, нечто очень красивое, и он ни за что не даст это им даже потрогать. И то будет не игрушка, а гораздо-гораздо лучше. Он каждый раз обещал себе это.
Правда, у него уже сейчас есть нечто, что не принадлежит им, – его имя и фамилия. Они были вышиты на его одежде с самого раннего детства, поэтому он точно их знает – по той вышивке он учился читать…
Тетушка Брандуэн обернулась к нему:
– Мальчик мой, ну что там в этот раз? – она сказала почти нежно, едва ли не по-матерински.
Мальчик сбивчиво пересказал.
Тетушка покачала головой.
– Разве ты не знаешь, почему никто не хочет с тобой дружить и держаться за руки? Ну же, скажи нам.
– П-п-по-о-о-т-т-то-о-о-м-м-му ч-ч-т-тт-то, я-а-а-а г-г-га-а-а-д-д-кий!
Дети смяялись над ним и передразнивали.
– Вот видишь, ты и сам знаешь. Поэтому запомни – никто никогда не будет с тобой дружить и держаться за руки! Ты понял?
– Да.
– Вот и хорошо. А теперь тебя следует наказать. Детки, ну-ка, помогите мне: как мы его накажем?
Мальчик задрожал. Эти дети всегда придумывают что-то страшное.
– Лишить сладкого! – закричал один.
Это переживем.
– Оставить без ужина! – предложил кто-то еще.
И это тоже.
Но тетушка отметала одно предложение за другим.
– Какие же вы все-таки ангелочки! – умилилась она. – Но гадких мальчишек надо наказывать так, чтобы они поняли, насколько гадкие. Чтобы гаже их уже никого не было. А поступим мы так…
…Его ввели в обеденную залу и поставили на стул. Каждый – и взрослый и ребенок – мог подойти и вытереть об него руки, будь они жирные или перемазанные шоколадом. Он не должен шевелиться. Обеда сегодня не будет. В ванную не пустят. Гадкие мальчишки должны знать, что они гадкие и людям противно быть рядом с ними…

– …Сэр, я знаю, что вы очень добры и вам дорог этот ребенок, – говорил доктор Моузер, по прозвищу Эскулап, господину Эрмиджу, приемному отцу мальчика, – но иначе Пробуждение так и не случится. К тому же, как побочный эффект, может пройти заикание – наука это подтверждает.
Уильям Эрмидж потер подбородок рукой. То был дородный человек с бульдожьим профилем и маленькими злыми глазами.
– И вы уверены, что этого не избежать?
– Никак не избежать, сэр.
– Ну что ж, тогда мне не остается ничего другого, как согласиться…
– Отец, не надо! – вот, сегодня уже хорошо. Без запиночки. Мальчишка упал на колени и посмотрел на господина Эрмиджа умоляюще.
Но тот в ответ лишь пнул его ногой.
– Не смей называть меня отцом, выродок. У тебя нет семьи и никогда не будет. Как только люди будут узнавать, кто ты есть на самом деле, они станут шарахаться от тебя! Понял, маленький негодяй?
Ребенок кивнул. Он уже научился не плакать, как бы больно ни было.
Зато доктор Моузер улыбнулся ему почти отечески. Зубы у доктора гнилые. От него дурно пахло.
– Идем, дружок.
Мальчик внутренне сжался. Этот человек неприятен ему, но еще неприятнее отец.

…В кабинете доктора – кресло с кожаными ремнями и какой-то прибор со множеством проводов. Вид этого сооружения заставил бы поежиться даже смельчака.
– Ну что же ты, садись, располагайся, – ухмыльнулся доктор, указывая на кресло.
– Спа-си-бо, сэ-эр.
– Нет, так не пойдет – благодаришь, а сам стоишь. Кто-нибудь увидит, скажет, что я плохой хозяин. Идем, я помогу тебе, – он положил свою большую волосатую руку на плечо ребенку. Мальчик бросил на него умоляющий взгляд. – Потом ты еще будешь мне благодарен.
Пришлось сесть. Доктор зафиксировал ему руки, ноги, голову, обмотал провода вокруг пальцев. Потом поставил на стол баночку, в которой копошились личинки. Ребенок отодвинулся, насколько это было возможно. Доктор взял одну пинцетом и поднес к лицу мальчика. Она извивалась, вызывая рвотные позывы.
– Не правда ли, она совершенна в своем омерзении? – расплылся в полубезумной улыбочке доктор. – А ты знаешь, почему она здесь? – Мальчик помотал головой. – Потому что у меня есть одно правило: плохой мальчик кричит, хороший мальчик молчит. Сейчас я включу прибор – тебе будет больно. Но если ты откроешь рот – я брошу туда личинку и заставлю прожевать.
От одной мысли об этом ребенок похолодел и поклялся себе молчать. Но когда рычаг опустили и ток ринулся по проводам, ударяя в нервные окончания, детское тело изогнулось дугой, и душераздирающий крик сотряс своды лаборатории. Однако вопль тут же угас, когда в открытый рот посыпались личинки.
Потом его долго рвало, но больше он не кричал ни разу. Сила Садовника так и не проснулась, заикание не прошло, зато после экспериментов доктора Эскулапа стали дрожать руки и испортилось зрение. Пришлось надеть очки. Дети, что гостили в имении его приемного отца, долго потешались над ним, когда впервые увидели в очках…

…Сегодня он вел себя хорошо, и ему разрешили вымыться, дали чистую одежду и даже позволили взять книгу. Да и спать он будет в каморке под лестницей. Предварительно он до блеска выдраил там пол и стены – все-таки спать на деревянном полу, от которого пахнет хозяйственным мылом, почти удовольствие.
Книга, которую мальчик читал с таким упоением и даже восторгом, представляла собой отчет Национального географического общества. Текст состоял из сухого изложения фактов, массы цифр, графиков и диаграмм. Когда мальчик попросил эту книгу, его приемный отец удивился и даже переспросил несколько раз. Получив уверенный ответ: что, мол, да, именно эту, вздохнул и протянул со словами:
– Все дети как дети! Приключения читают! Один ты ненормальный!
Мальчик вежливо поблагодарил и поспешил в свою каморку, уже предвкушая радость открытий, ведь эта книга рассказывала о новых землях, далеких островах, их растениях и обитателях. И он, за свою коротенькую жизнь еще не видевший ничего, кроме лондонского дна и этого поместья, куда его, умирающего от голода и холода, привезли несколько лет назад, уносился в далекие странствия.
Увлеченный, он даже не услышал, как они подошли. Приемный отец говорил, что теперь эти дети – его кузены и кузины, но называть их так мальчику строго запрещалось. А разговаривая с ними, он должен был обязательно добавлять «милорд» и «миледи». Своих титулов у этого семейства не было, они, как говорили, приобретали их по случаю: то через выгодный брак, а то и вовсе через какого-нибудь продажного вельможу. Но приобретя, несказанно ими гордились и не упускали случая похвастаться.
– Интересно, а кто были эти Торндайки, что выбросили его на улицу, как собачонку? – начинал обычно дядюшка Хендрик.
– Наверняка мать его была шлюхой, отдавшейся какому-нибудь богатенькому джентльмену. А потом решила поживиться за счет своего приплода, а ей дали от ворот поворот. Вот она его и вышвырнула: для женщин ее образа жизни ребенок – только помеха! – авторитетно заявляла тетушка Брандуэн.
Мать свою он помнил плохо, ему было всего три, когда она умерла. Но он точно знал, что она не была шлюхой. Они жили в какой-то крохотной комнатке под крышей, там едва помещалась кровать да пара стульев. Пока могла, мама шила. Но нищета и голод доконали ее. Умирая, она прижала его к себе и прошептала, откашливаясь кровью: «Ты будешь очень-очень счастлив, потому что ты такой славный!» Над ее телом он плакал до тех пор, пока не охрип, а наутро хозяин комнат вышвырнул его на улицу, сказав, что чужой рот ему не нужен…
Он сразу же, как очнулся в этом доме, рассказал им все. Но они-то знали лучше! А все уличные попрошайки всегда сочиняют себе истории про матерей, похожих на ангелов! Поэтому не спорь! И он перестал спорить.
И вот сейчас дети этих людей, на все имевших компетентное мнение, подошли к нему.
– Эй ты! – то была Долли. – Очкарик! Смотри, что мы тебе принесли!
Рядом стояла ее сестренка Молли, державшая в руках поднос с печеньями, обильно обсыпанными сахарной пудрой. Она сильно походила на Долли, разве что нос у нее был более длинный, и она предпочитала голубые банты розовым.
За спинами девочек маячили кузены – Роджер и Саймон. Роджеру было уже двенадцать, но он все еще сидел дома, так как ни в одну гимназию его не брали по причине крайне непробиваемой тупости. Для своих лет он был довольно рослый и весьма упитанный. Саймон был ровесником мальчика, единственным обожаемым сыном тетушки Брандуэн, и поскольку он косвенно поспособствовал тому, что тетушка теперь могла гордо именоваться графиней, ему позволялось все-все-все.
История обретения тетушкой графского титула была весьма занятной. Ее любили шепотом пересказывать слуги. Тетушка сама соблазнила молодого графа Брандуэна – человека крайне порядочного. Она заманила его на обед сюда, в «Маковый плес», опоила чем-то и – страшно сказать! – переспала с ним. Хватило и одного раза, чтобы она забеременела от него. И тогда уже ей не составило труда вынудить графа жениться, пригрозив, что в противном случае она избавится от ребенка. Граф оказался человеком очень набожным, он днями замаливал свой грех в церкви, а когда узнал, что может стать еще и причиной детоубийства, и вовсе испугался, немедленно женившись на соблазненной им, как он считал, девушке. Однако вскоре после свадьбы молодой скончался при весьма странных обстоятельствах – он всего лишь ел суп! – оставив своей безутешной вдове особняк в одном из престижнейших районов Лондона, громкий титул и солидную сумму в банке.
И вот теперь Саймон звался «бедным сироткой», поэтому тетушка всячески баловала его, чтобы малыш не страдал.
– Ты ведь сегодня без сладкого, – противно протянул Саймон. Сам-то он не представлял, как можно без сладкого.
– Так мы решили тебе подсластить, гы, – похрустев шеей, промямлил Роджер и, наклонившись, пустил слюни прямо в тарелку с печеньями.
– Ну же, давай, ешь! – и Молли с Долли протянули ему тарелку.
Мальчик, закрыв и аккуратно сложив книгу, чтобы ненароком не повредить ее, поправил очки (приемный отец специально купил ему на несколько размеров больше, чем нужно, обосновав это тем, что он будет расти, а тратить потом деньги на новые он, мистер Эрмидж, не намерен) и вежливо, почти не заикаясь, произнес:
– Спасибо, леди Молли и леди Долли. Я польщен вашим вниманием, но я не голоден.
– Гадкий! Гадкий! – тут же завопила Долли.
– Как ты можешь?! Мы сами несли их тебе! – поддержала ее Молли, топоча при этом ногами.
– Кузин моих обижаешь, шавка безродная! – рыкнул Роджер.
– Вяжи его! – просюсюкал Саймон.
И все они толпой ринулись на него. Мальчику не разрешалось сопротивляться. Сопротивление тут же приравнивалось к желанию покалечить кого-нибудь из них, о чем немедленно доносилось взрослым, и те уже решали, как построже наказать наглеца, посмевшего занести руку на их драгоценных чад.
Поэтому он лишь ногой откинул книгу и позволил им себя скрутить. Они достали заранее запасенный жгут и привязали его к лестничной балке, и Молли вновь взяла тарелку с печеньями, Рождер вновь пустил в них слюни, и сладость подсунули ему под нос:
– Ешь, а то мы повыбиваем тебе зубы!
Пришлось есть. Делать это было сложно, потому что руки были связаны за спиной.
Дети покатывались от хохота:
– Ой, ест, как свинья!
Он действительно весь запачкался, хотелось вытереть рот – было очень неприятно. К тому же печенья были чересчур сладкими, и его тошнило. Он сказал им было, что больше не может съесть. Но девчонки опять стали визжать и обзывать его гадким.
Пришлось доесть. Но печенье стало поперек горла, и он закашлялся.
– Сейчас я тебе помогу! – с этими словами Роджер со всего маху саданул его кулаком в живот.
Мальчика вырвало струей. Дети громко захохотали.
– Вот теперь точно свинья!
Они обрезали веревки так ловко, что он упал аккурат в свои рвотные массы.
– Свинья! Свинья! Свинья должна жить в свинарнике! Ей нельзя ходить по дому!
Они захлопнули дверь его каморки и подперли стулом.
– Спи там, в своей блевотине! – проорал Роджер из-за двери. – Ты же любишь грязь!
Мальчик вытер рот рукавом, затем стащил с себя одежду, бросил ее на вонючую лужу, отполз подальше, насколько это было возможно, и порадовался, что книга осталась цела…

…У него было лишь одно утешение – сны. Он всегда видел один и тот же сон – юную девушку в ярко-красном платье. Она была настолько красива, что казалась ему феей из сказки. Девушка улыбалась, протягивала ему руку и куда-то звала… Возможно ли, чтобы такая красавица сама хотела держать его за руку? Конечно, отвечала обычно она, ведь он такой славный. Эти сны были отдушиной. Лучиком света. Они согревали теплом и надеждой.

А потом у него забрали ее…

…Еще одной названой тетушкой мальчика являлась теперь Сесил Гренвит, мать Роджера… Ей повезло меньше сестры, ныне графини Брандуэн, – аристократа не досталось. Зато удалось отхватить преуспевающего коммерсанта. К тому же, в отличие от сестры, Сесил не блистала красотой.
В тот день мальчику исполнилось десять, и тетушка Гренвит приехала поздравить его. Когда он вошел, она подошла к нему, приобняла за плечи и улыбнулась, обнажив крупные желтые зубы…
– Мальчик мой! – воскликнула она. Говорила тетушка так, будто торопилась, отчего проглатывала гласные. – Какой же ты хорошенький!
Она чмокнула его в щеку. Мальчик, испуганный таким проявлением чувств, стер прикосновение ее губ. И тут же получил солидную оплеуху от отца.
– Наглец! – заорал Эрмидж. – Твоя тетушка хочет приласкать тебя, а ты отвечаешь ей черной неблагодарностью!
Мальчик поклонился и сказал:
– Простите, тетушка.
– Не извиняйся, малыш! – с придыханием проговорила она. – А ты не бей его, Уилл. Мальчик растерялся! Вы совсем не ласкаете его!
Уильям Эрмидж хмыкнул и, одарив их многозначительным взглядом, сказал:
– Идите уже! Пусть все случится скорее!
Тетушка повела его за собой, торопливо рассказывая:
– Ах, малыш! Ты будешь очень-очень рад! Тетушка приготовила тебе особый подарок!
Когда они вошли в одну из пустых комнат наверху, тетушка попросила помочь ей раздеться. Он повиновался. Вскоре она предстала перед ним совершенно обнаженной. У нее были обвислые груди, обрюзгший живот, паршивая кожа и редкие волосы на лобке…
Мальчику было противно на нее смотреть. Тетушка же стала раздевать его. А потом она стала его ласкать. Действительно, за всю его жизнь его почти не ласкали, хотя он, как любой ребенок, жаждал этого. Но он никогда не хотел, чтобы его ласкали так, в этих местах. Потными руками. Оставляя на теле следы от мокрых поцелуев. Он умолял ее этого не делать, просил разрешения уйти… Но она велела ему лечь на кровать, привязала его руки к изголовью и…
Тогда он узнал, что грязь бывает особого рода. Та, которой марают душу. Ее не смыть. Она всасывалась в кровь, бурлила по венам… Тетушка Сесил познакомила его с новым чувством, имя которому – отвращение к себе…
…После того случая ему перестала сниться девушка в красном платье…

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Ричард распахнул глаза. Сердце колотилось, по виску стекала струйка пота, руки противно дрожали…
Хорошо, что он спал в гостиной, и никто этого не видел. Он встал, нашел салфетку, вытер пот, затем ушел в туалетную комнату, выбросил салфетку в урну и тщательно вымыл руки с розовым мылом.
Теперь, когда у него были деньги и свой дом, он мог позволить себе ванные, душевые, туалетные на каждом этаже и едва ли не за каждой комнатой. Рабочие, когда увидели перепланировку проекта здания, очень удивились, потом решили, что у богатых свои причуды и почему бы не сделать в доме целых семь ванных комнат, если есть такая возможность…
Ричард склонился над раковиной и судорожно вздохнул. Для пущего эффекта плеснул воды еще себе на лицо и лишь после этого вернулся в гостиную. Подошел к бару, налил полный стакан бренди и залпом выпил. Для Садовников алкоголь бесполезен, но сейчас ему нужна была хотя бы иллюзия успокоения.
Руки все еще дрожали. Проклятый Эскулап!
Воспоминания сегодня были особенно навязчивыми и не хотели отпускать. Он выпил один бокал. Лег на диван и закинул руки за голову, чтобы хоть так унять эту омерзительную дрожь…

Сила Садовника, как ошибочно полагали некоторые, вовсе не исцеляла от болезней, детских травм и прочего. Ведь единственное, на что она была нацелена, – защита Цветка! А так – разве что добавляла проблем и демонов.
Ричард закрыл глаза. Длинные ресницы вздрагивали, задевая изнутри стекла очков и будто желая улететь от той бездны, в которую тянуло сознание…
…Он сидел в ванне и остервенело тер себя пемзой. Особенно в тех местах, которых касалась тетушка Сесил… Плевать, что от таких усилий кожа может слезть… Лучше пусть так…
И тут его руки, ноги, все тело вспыхнуло синим пламенем… Боль лишала дара речи… Глаза широко раскрылись… Превращение произошло быстро: тварь расправила крылья, выпустила когти и издала ликующий вопль…
– Ждали меня! – от этого голоса задрожали стекла и даже стены. – Я иду!
Тетушка Сесил не уехала. Ее жажду, конечно же, не смог удовлетворить неопытный, насмерть перепуганный мальчик. Поэтому, когда демон нашел ее, она лихо скакала на члене мистера Эрмиджа, своего родного брата… Они сливались в экстазе прямо в кабинете Уилла. Сесил орала, как самка гоблина во время спаривания, плюя на то, что их с братом может услышать прислуга…
– Любишь трахаться! – прорычал монстр, цапнув ее когтистой лапой за волосы и выдирая их прямо с куском кожи… Она не сразу поняла, что происходит. Зато Эрмидж, увидев, кто перед ним, выскользнул из-под сестры и забился под стол, закрыв голову руками. – Может, попробуешь со мной? – меж тем продолжала адская тварь, вторгаясь в Сесил своим гигантским членом… Изо рта женщины брызнула кровь, глаза ее полезли на лоб от раздирающей боли… Еще пара-тройка фрикций – и демон отбросил от себе безвольное, залитое кровью тело…
И направился в лабораторию Эскулапа, что находилась здесь же, в «Маковом плесе».
– Ты так жаждал меня пробудить! – Доктор обернулся на голос. И когда увидел чудовище, все горящее синими всполохами, то в ужасе вжался в стол… – Так вот я здесь. И мы с тобой сейчас поиграем в «кричит-молчит», хорошо?
Доктор судорожно закивал.
Демон радостно ухмыльнулся.
– Для начала ты должен попробовать, какие на вкус личинки.
Доктор замотал головой.
– А придется!
Демон еще сильнее выпустил когти, всадил их под ребра Моузеру и провернул. Доктор закашлялся, отхаркивая куски легких… Другой лапой чудовище захватило со стола банку с личинками…
– Открывай рот, ублюдок! – Моузер, в глазах которого дрожали слезы, а на губах алела кровь, открыл рот. Демон, продолжая вращать одной лапой в его внутренностях, высыпал половину детв прямо ему в глотку.
Ученый хрипел, кашлял, блевал…
Демон одним движением разодрал его тело пополам и впился зубами в еще трепещущее сердце…
…Неизвестно, кто бы стал следующим, если бы не явились Деактиваторы из ОРДЕНА Садовников. Стрела чистого света пронзила грудь адского существа, и под ноги Деактиваторов упал уже мальчишка лет десяти с широко открытыми, ярко-синими глазами…

Ричард вскинулся, сел, схватил себя за волосы и судорожно вздохнул. Да уж, событий на пять жизней вперед… Он нашарил портсигар, кое-как чиркнул огнивом и наконец закурил… Табак производил на него такое действие, как и алкоголь, – совершенно не брал. Но сигары были дорогие, изысканные, поэтому сам процесс доставлял некоторое удовольствие и приносил успокоение… Ричард курил до тех пор, пока сигары не перестали трястись в его тонких пальцах.

Глупо было уходить от Джози. Обнимая ее сладостное совершенное тело, утыкаясь в благоуханный шелк волос, он всегда засыпал. Этот прелестный Цветок своим эдемским сиянием разгонял по норам всех его демонов…
Они женаты всего полгода, а он уже совсем разучился спать один… Мысли о Джози сводили с ума…
– О, мой Алый Гибискус, сколько бы я отдал, чтобы стать твоей мечтой хоть на миг! – горячечно прошептал он.
Часы пробили пять утра. Ну что ж, ночь позади. Здравствуй, новый день.
Ричард встал и направился в душевую, что примыкала к этой гостиной. Тщательно вымывшись и вытеревшись пушистым полотенцем – прикосновение чистой ткани к мокрой коже вызывало у него чуть ли не экстаз, – он надел холщовые брюки и босиком спустился на веранду заднего дворика.
Дворик, да и сама веранда были устроены в японском стиле. Неподалеку от входа располагалась стойка с самурайскими мечами. Ричард вынул два и улыбнулся им, как старым друзьям.
– Здравствуй, Кои. Здравствуй, Ренаи.
Обнажив их и вернув ножны на место, он сжал цубы, с наслаждением ощущая, как те удобно занимают ладонь, и вышел во двор. Из всех навыков, что он приобрел в ОРДЕНЕ, более всего он был благодарен своим учителям за то, что те учили Садовников владению холодным оружием… Каждый выбирал клинок по себе, он выбрал самурайский меч. Ему нравилось, как тело и сталь становятся одним целым. Нравилось, особенно специалисту по волновой природе вещей в нем, осознавать, как бурлят и смешиваются энергии космоса и организма. Нравилось прикрывать глаза, потому что даже так мир вокруг – зримый. Нравилось слышать, как поет катана, рассекая воздух…
Тренировки умиротворяли, приводили в порядок дух и мысли…

…Мастера ордена были удивлены тем, что он не просто принял своего демона, но словно подружился с ним. В основном Садовники боялись и ненавидели свою демоническую природу. Многих очень угнетало ощущать себя чудовищем. А были и те, в ком демон побеждал человека. Ричард же на первом своем испытании сразу заявил:
– Но ведь во тьме, в самых ее глубинах, тоже есть свет!
– Верно, мальчик, – сильно коверкая английский, сказал Накамура-сэнсэй, гостивший в то время у старейшин ордена, – в черном столько же белого, сколько в белом черного. – И, положив руку ему на плечо, спросил: – Поедешь со мной?
Ричард кивнул. И Накамура-сэнсэй увез его на пять лет в Страну восходящего солнца. Назад он вернулся мастером меча и аспирантом сразу трех кафедр Оксфордского университета – филологической, географической и биологической… В университет он поступил еще в двенадцать лет, когда открыл свой первый остров… Жить в Японии, а учиться в Британии труда не составляло, потому что первый навык, который прививали в ордене, – создание пространственных коридоров, позволявших перемещаться из одной точки мира в другую едва ли не со скоростью мысли…
Остров же он открыл походя, сверив данные из судовых журналов – сэнсэй их коллекционировал – нескольких путешественников. Ричард записал свои выкладки и предположения, приложив копии из этих журналов, которые сам тщательно составил, а также точные координаты долготы и широты, запечатал в конверт и отправил на географический факультет Оксфордского университета. Оксфорд был его мечтой с той поры, как он осознал, что такое обучение вообще. Ответ пришел лишь спустя несколько месяцев – даже через конверт было видно, как заведующий кафедрой брызжет слюной от восторга. В письме сообщалось, что он, Ричард Торндайк, зачислен сразу на второй год обучения географического факультета Оксфордского университета: остров действительно находился в указанном месте и имел вулканическое происхождение. Узнав о зачислении, Ричард радовался, как может радоваться двенадцатилетний мальчишка, у которого исполнилась заветная мечта…
Сила Садовника позволяла видеть скрытую сущность вещей. Например, что весь мир буквально пронизывают волны, колебания. Недаром же вначале было Слово… И если ты слышишь это Слово, ловишь эту волну, то ты начинаешь вдруг понимать все сущее – и звучание земли, и музыку сфер, и язык цветов… Поэтому Ричард подал еще документы на филологический и на биологический, куда его также приняли без вступительных испытаний.
Вернувшись в Англию, он вынужден был вновь поселиться у Эрмиджа. Таково было требование Мастеров – следовало учиться смирению, иначе тварь, что жила внутри и время от времени требовала крови, не удержать, сказали ему. К тому же, как бы там ни было, именно из-за этих людей ты живешь и дышишь, учись быть благодарным за любую мелочь.
В «Маковом плесе», как обычно, было полно народу, и когда он вошел – все они замерли и притихли. В памяти еще оставались растерзанные трупы Сесил и Моузера.
Ричард вежливо поздоровался с родней и сел по правую руку от Эрмиджа на правах его единственного, хоть и приемного сына. Но теперь родственники, встретившись с отточенными клинками его взглядов и дерзкой улыбкой, начинали всерьез задумываться, стоит ли с ним связываться. Один только Роджер так ничего и не понял: за эти годы он совсем деградировал, превратившись в жирного слюнтяя, но жажда мести за мать бушевала в нем. И вот, выследив Ричарда в одном из темных коридоров, он решил навешать ему как следует. Но каблук ботинка Ричарда врезался в нос Роджера с такой скоростью и силой, что у бедного жирдяя подкосились ноги… А потом Роджера выволокли на улицу и, снова свалив с ног парой приемов, долго и со смаком макали лицом в ближайшую лужу. После этого Ричарда больше не донимали.
Ему исполнилось шестнадцать, когда в дверь постучали и принесли письмо. Оно оказалось на имя Ричарда Торндайка и являло собой приглашение к одному из лучших стряпчих Лондона. Эрмидж хотел было отправиться с ним на правах опекуна, но Ричард пригвоздил его к месту холодным взглядом и сказал, что с этого момента он сам ответственен за свою жизнь. Адвокат, мистер Гинбош, вручил пухлый пакет, в котором сообщалось, что по достижении шестнадцати лет он, Ричард Торндайк, становится владельцем солидного состояния – сумма стояла просто астрономическая! – и нового дома в Хэмпстеде. А также из конверта выпала записка. Совсем коротенькая, но заставившая его задрожать: «Прости за все. Твой отец». 
У Ричарда перехватило дыхание. Он, к вящему ужасу юриста, рухнул на колени и, вцепившись в волосы, горестно вопросил мироздание: «Почему?» Плакать за эти шестнадцать лет его отучили.
Найти следы отца, узнать его имя не удалось, даже прибегнув к помощи Мастеров ордена. Но в новый дом он переехал с удовольствием – жить у Эрмиджа ему было невыносимо физически: очень трудно передвигаться, когда стараешься не касаться стен, предметов, людей, словно все пространство вокруг поражено страшным недугом.
Дом действительно был совсем новый: Ричард даже встретил маляров, уносивших стремянки и ведра из-под краски. Он тут же отозвал в сторону бригадира и сказал, что хотел бы внести некоторые изменения в проект. Тот, шокированный дерзостью мальчишки, возмутился: мол, как можно что-то говорить, даже не посмотрев. На что Ричард ответил, что более чем уверен, что ванных в доме недостаточно и запихнул рабочему в карман пачку банкнот. Тот, отродясь не видевший таких денег, сообщил, что готов приступить к перестройке немедленно.
Теперь Ричард мог полностью отдаться тому, что так любил, – науке и работе над силой Садовника.
В девятнадцать он написал свою первую книгу, в двадцать стал действительным членом-корреспондентом Королевской академии наук.
Тогда же отправился в свою первую экспедицию. Это стало серьезным испытанием, так как ради него никто не стал бы устраивать баню на привале, а его чистоплотность за те годы, что он жил в доме со всеми удобствами, превратилась почти в патологию. Да и признаться своим коллегам по экспедиции в такой проблеме, как страдания от невозможности помыться, было мучительно стыдно.

Ричард закончил тренировку. Вернул мечи на место, снова выкупался, поскольку даже малейший запах пота ассоциировался у него с грязью, чисто выбрился, причесался и, одевшись в простой, светлый и очень элегантный домашний костюм, спустился на кухню…
– Будете делать кофе, сэр? – поинтересовалась Лэтти, вот уже пять лет бывшая у него поварихой.
– Да, – поздоровавшись, весело отозвался он. – А как там наши коричные булочки?
– Уже готовы, сэр.
– Отлично. Давай их сюда.
– Пудрой посыпать?
– Разумеется, но так, чтоб я этого не видел, – и он отвернулся к плите готовить кофе.
– Ох, балуете вы ее! – покачала головой Лэтти.
– Да, и получаю от этого колоссальное удовольствие.
– А я вам, сэр, вот так скажу – были бы вы с ней построже, может, она бы не так капризничала. А то иной раз – уж простите, слышала! – она вам такое скажет, что я не знаю, как вы терпите.
– Я не терплю, – покачал головой Ричард, – я люблю. Это большая разница. И давай больше не возвращаться к этой теме.
– Как скажете, сэр. Я-то как лучше хотела.
Он промолчал, поглощенный приготовлением завтрака. Кофе наконец закипел, и он налил его в чашечку, добавив туда сливок и насыпав сахару, положил на блюдце парочку ароматных булочек, красиво расставил все это на подносе и пошел в холл, где его уже ждал посыльный с тремя красными розами. Расплатившись, Ричард уложил цветы между чашками и пошел наверх. Чтобы отворить и затворить дверь почти бесшумно и ничего при этом не уронить, пришлось постараться. Но он справился успешно и, поставив поднос на туалетный столик, опустился на колени возле нее…
Джози спала, откинувшись на спину… Длинные, почти до ягодиц волосы рассыпались по постели и укрывали свою хозяйку, подобно шелковому одеялу, переливаясь золотом и перламутром. На пухленьких вишневых губках играла улыбка. Бретелька сорочки сползла с хрупкого плечика, являя взору темную родинку и приоткрывая соблазнительные полукружья ее совершенных грудей. Ее белая кожа – нежнее атласа, а под ней – голубоватые прожилки. Крошечные, самой прелестной формы ступни выглядывали из-под небрежно накинутой простыни.
Каждый раз, когда Ричард видел свою жену, особенно вот так, спокойно спящей, его охватывало чувство ирреальности происходящего. Что может маленькая прекрасная фейри делать рядом с таким, как он?
Подушечками пальцев он осторожно коснулся плеча, скользнул выше, к шейке, где под тонкой кожей билась жилка пульса. Демон внутри его довольно заурчал. Раз в год Садовникам разрешалось угощать тварей, что жили в них, Нектаром своего Цветка. Ричард считал это жутким и аморальным. Но сейчас, чувствуя не просто биение крови, но и сам ее вкус – упоительно-сладостный он едва боролся с искушением. Потом все-таки наклонился и едва ощутимо коснулся губами заветного местечка… Ее кожа благоухала розами…
Ему нравилось обуздывать демона в себе. Она его, только его. И он никому не отдаст ее. А уж тем более темному себе.
Хотя один раз уже отдал…
И что-то сломалось во мне… 
Эти случайно подслушанные слова ее исповеди заставляли его люто ненавидеть себя. Как он мог?! Как он посмел сломать цветок?! Что он наделал?
Да, конечно, она в ту ночь перешла все границы. Она била по самому больному. Но ведь она была лишь испуганной маленькой девочкой, которой только что рассказали, что происходит в спальне между мужчиной и женщиной. А он был неприятен ей. А он? Что сделал он? Отомстил ей за то, что с ним сделали другие? Выплеснул на нее годами копившиеся боль, отчаяние злость. Но ей-то, ей, бывшей его светом и смыслом, – за что?
Хорошо хоть, не обратился…
Он столько лет мечтал о семье. О своей настоящей семье. Он всегда представлял, что в его семье отношения будут строиться на нежности, доверии, взаимопонимании. И вместо этого причинил страдания той, которую хотел уберечь от всех бед на свете. Имеет ли он теперь право клясться в любви и не грош ли цена его клятвам? Почему не проявил чуткость? Не увидел, как ей страшно?
– О Джози, любимая моя, цветочек мой, ангел мой! – шептал он, задыхаясь от нестерпимой боли. – Все будет именно так, как ты сказала: палачи обязательно придут за мной, и я отдамся в их руки! Я ведь похитил драгоценный цветок из райского сада и измучил его! Я не имею права жить!
Он встал, пошатываясь, вышел из ее спальни и там уже сполз по двери. Пришлось расслабить шейный платок, потому что воздуху не хватало. Разумеется, она отказалась теперь от его нежности. Все должно быть в свое время – первый постулат ухода за цветами. Теперь поздно что-то менять, он – реальность, болезненная, неприятная. Ему никогда не стать мечтой. Поэтому он и запретил себе касаться ее. Для него это была худшая пытка на свете. Но это нужно, чтобы смириться. Чтобы запретить себе надеяться. Он должен жить, радуясь каждой минуте, что они еще вместе…
Ричард несколько раз судорожно вздохнул и подумал, что, если бы пару лет назад кто-то сказал ему, что он будет вот так корчиться у порога своей супружеской спальни, он бы рассмеялся глупцу в лицо…
Он встал, оправил одежду и пошел в кабинет. Завтра его ждали в университете с лекцией, а он еще и не приступал к подготовке. Кабинет граничил с библиотекой, где Ричард, набрав приличную стопку книг, вернулся к себе за стол и принялся за работу. Тема, занимавшая его, касалась причин сравнения женщин с цветами в религиозных и философских практиках разных стран…
Вторым и, пожалуй, даже более важным навыком, которому в обязательном порядке обучали Садовников, был секс. Ведь именно в интимной близости раскрывается глубинная суть женского естества, именно так наиболее полно понимается природа женщины, именно так она расцветает, превращаясь из бутона в прекрасный цветок. Поэтому сексуальному образованию неофитов в ордене уделялось особое внимание. И если с теорией и философией секса у него все было отлично, то вот с практикой возникли определенные трудности. Дело в том, что собственный, слишком ранний и слишком отвратительный, опыт заставлял его бояться подобного рода прикосновений, а не желать их. И тогда он решил для себя, что процесс вполне можно изучать с чисто технической стороны. И такой подход сработал. Ричард подошел к получению нового опыта со свойственным ему педантизмом: записывал и анализировал получаемые данные, суммировал их, делал определенные выводы… и искренне не понимал, почему люди готовы совершать невообразимые поступки ради одного лишь соития. Ну да, отмечал он, данное действие не лишено некоторой доли приятности, но чтобы терять из-за этого голову – увольте! Человек отлично контролирует свои физиологические потребности, эту в том числе, решил для себя Ричард. Подчинять свои волю и разум какой-то вспышке, химической реакции в мозгу казалось ему верхом глупости. Он всякий раз удивлялся, когда слышал или читал о необоримой роковой страсти, и понимание сути происходящего оставалось для него загадкой. В его объятиях побывали разные женщины – и изысканные японские гейши, и необузданные дочери южных морей, представительницы разных рас, наций, сословий, но ни одна из них не заставила его сердце трепетать, а рассудок мутиться. К тому же для него падение в бездну сладострастия было невозможно еще и по причине того, что он был слишком чистоплотным и слишком эстетом, поэтому беспорядочные жадные половые связи виделись ему чересчур грязными и отвратительными. Он ни разу не позволил ни одной женщине втянуть себя во флирт, попытаться завоевать его. Он всегда и с достаточной степенью холодности, а то и цинизма ясно давал понять, что женщин он выбирает сам, тех и тогда, когда ему это нужно. Сердец не разбивал, потому что никогда не давал ложных надежд…
Правда, однажды случилось нечто, что заставило его несколько, но несущественно изменить свой взгляд на кое-какие моменты. То была его третья экспедиция в южные широты: он тогда изучал муссоны и теплые течения, что брали свое начало в этих краях. Остановились на одном из островов. Совсем крохотный, он даже не значился на основной массе карт. Остров населяло племя, поклонявшееся женскому божеству. По вере туземцев, богиня раз в несколько лет спускалась на землю, чтобы воплотиться в смертную женщину. Воплощенная богиня была окружена всяческим почетом и уважением, и малейший ее каприз немедленно исполнялся. В этот раз, едва увидев прибывших на остров, она тут же заявила, что желает дракона с четырьмя глазами. Участники экспедиции даже сначала не поняли, о ком идет речь. А когда наконец сообразили, стали подшучивать. И едва ли не силой затолкали его в шатер богини.
Она, как и полагается небожительнице, была очень привлекательна. Хрупкая, невысокого роста, не такая, конечно, как его крошка Джози, в которой всего-то пять футов ростику, но рядом с ним казавшаяся весьма миниатюрной, большеглазая. Ее кожа отливала бронзой, а волосы были темнее воронова крыла.
Она подошла к нему, позвякивая множеством браслетов, положила руку на живот, обошла вокруг него, при этом он следил за ней взглядом: ему было крайне любопытно то, что она делает.
Наконец она отступила и вернулась к себе на ложе из пальмовых ветвей и каких-то цветов. И не глядя на него, но принимая при этом соблазнительную позу, проговорила (любой Садовник может понимать Цветок, на каком бы языке тот ни говорил, а то, что перед ним был Цветок, Ричард уже понял):
– Я ведь угадала: ты – Дракон? – она потянулась, как сытая кошка.
– Нет, я пока лишь рядовой Садовник. Мне еще очень далеко до настоящего Мастера-Дракона.
– Жаль, но крылья твои все равно прекрасны, – она похлопала ладошкой: мол, иди сюда. Он подошел, сел с ней рядом. От нее дурманяще пахло. Она потянулась и тронула крылья, которые не мог видеть простой человек. – Просто прекрасны…
– А ты у нас, значит… – он уже было протянул руку, чтобы коснуться чистого абриса ее лица, но тут же отдернул руку, считав ее силу: – …Венерина Мухоловка!
Она хищно и самодовольно улыбнулась.
– Ублажи меня! – протянула она, томно выгибаясь. – И если ты мне не понравишься, я велю тебя казнить.
– Вот как! А если понравлюсь? – поинтересовался он, потянувшись к ней. Он провел пальцами от плоского животика до плеча и спустился обратно, пройдясь по низкому поясу ее легкомысленной юбочки из тростника. Она прикрыла глаза и застонала.
– Если понравишься – тоже, – сказала она, мурлыча от его ласк, становившихся все более чувственными.
Ричард почувствовал себя мушкой, вокруг которой захлопывается зубастый ротик хищного цветка.
– Это почему же? – он обнял ее, заставив прогнуться, и стал исследовать языком кожу у нее за ушком и покусывать само ушко.
– Потому, – простонала она, цепляясь за его плечи и откидывая шейку, на которую он перебрался с жаркими поцелуями, – ни один мужчина на земле не должен касаться Живой Богини.
– Мне вот всегда было интересно, – сказал он, сдергивая с нее лифчик, сделанный из каких-то камешков и листьев, – как специалисту по символике цветов, – он задел ее упругие коричневые сосочки и начал с ними играть, не переставая при этом целовать ее шею и плечи; она извивалась и терлась об него, как кошка, – почему твой цветок обозначает гармонию?
– Подумай сам… – он избавил ее от юбочки и стал целовать живот, постепенно опускаясь все ниже, касаясь кожи не только губами, но и языком, от чего – он это явно чувствовал по ее телу бежали электрические искры. Он придерживал ее за округлые, идеальной формы ягодицы, и ей пришлось откинуться, чтобы предоставить ему еще больший доступ. Она запустила пальцы в его густые черные волосы и покручивала пряди… – Разве может быть что-то гармоничнее? Цветок, который считается более низшим в цепи эволюции, пожирает существ, которые, по общепринятому мнению, находятся выше по иерархической лестнице… – она прикусила губку, коротко ойкнув, когда он коснулся губами волос на ее лобке…
Ричард отстранился. Она была уже полностью обнажена и явно вся горела, в то время как он еще не снял с себя ни одного предмета одежды и совсем не хотел ее…
– Выслушивать лекцию об эволюционной иерархии от островной дикарки – занятно, – он ввел в нее палец, она вскрикнула и попыталась увернуться от этой ласки…
– Я – не дикарка, я – богиня. Забыл? – недовольно проговорила она. – И я ведь невинна – ты должен быть со мной нежен…
– Это еще почему? – заявил он, добавляя второй палец и ускоряя поступательные движения. – Ты же сама захотела мужчину. А я не позволяю женщинам повелевать мной. Я прихожу к ним, когда хочу, и беру их, когда мне нужно… Я тебя не хочу, и ты мне не нужна… Поэтому я должен наказать тебя…
Она извивалась и стонала уже изо всех сил. Он убрал руку, вымыл ее в стоявшем чане, где плавали лепестки цветов и который, как стало известно потом, предназначался для омовения прекрасного личика богини, и огляделся…
В центре шатра щерилась и покачивалась черная маска, подвешенная на длинной веревке, закрепленной за перекрестное основание шатра. Ричард материализовал клинок, срезал этот амулет, чем вызвал недовольный возглас богини…
– Замолчи! – потребовал он. В его глазах полыхало синее пламя. Она замолчала и замерла, буквально пригвожденная к месту этим огненным взглядом…
Он оторвал маску, отбросил ее в сторону, взялся за жгут обеими руками и, дернув, проверил на крепость. Веревка из пальмового волокна оказалась довольно прочной…
Он подошел к Венериной Мухоловке, поднял ей руки над головой и, смотав запястья, привязал к балке основания.
– Что ты делаешь? – возмутилась она. – Смертный не должен так непочтительно обращаться с богиней…
– Я не простой смертный… А ты… Когда некоторые цветы хотят занять в саду больше места, чем полагается, садовник должен вмешаться, – проговорил он, продолжая связывать ее. Теперь веревка опутывала не только ее руки, но и стягивала груди. Коричневые соски откровенно торчали. Ричард расстегнул ширинку и сказал: – А теперь ты ублажи меня и докажи, что тебе есть место в моем саду.
По ее округлившимся глазам он понял: она весьма впечатлена тем, что природа более чем щедро одарила его…
– Ну же… давай… – он наклонился, поцеловал ее в губы и, вновь выпрямившись, направил ее лицо к своему члену.
Ласкала она неумело, но старательно. Похоже, ей был весьма интересен этот опыт. Ей даже удалось возбудить его. Уже близкий к разрядке, он остановил ее, коленом раздвинул ей ноги и резко вошел. Она закричала и забилась в путах. Ричард отстранился. До этого он ни разу не имел дела с девственницами. Разумеется, он знал, что дефлорация – процесс болезненный. Но не мог представить, что настолько: Венерина Мухоловка побледнела, а по щекам ее текли слезы. Насилие как таковое претило Ричарду. Доминирование, подчинение – да, но только к взаимному удовольствию. А причинять женщине боль, да еще заставлять ее плакать – было выше его сил. Он поспешно освободил ее, прижал к себе, чмокнул в макушку. Коснулся легко, шепча исцеляющее заклинание.
– Все-все, малышка, не плачь. Ты снова коварная невинная Венерина Мухоловка, – почти нежно сказал он и улыбнулся ей: – Зато теперь можешь казнить меня за дело.
Она успокоилась – заклинание подействовало, боль прошла, она тоже улыбнулась ему и ответила почти игриво:
– Живи, Садовник. Сегодня я не буду тебя есть…
Расстались они друзьями.
Когда уже пришло время отплывать, она сама вышла проводить их в гавань (потом вся команда и коллеги по экспедиции до конца похода с завистью косились на него: еще бы, переспать с такой красавицей! Вот вам и тихоня, книжный червь в очочках!).
Мухоловка отвела его в сторону, обняла по-сестрински и, покачав головой, произнесла:
– Мне было видение. Скоро Сорняки полезут из всех щелей… И еще – ты встретишь свой Цветок. Она – Алый Гибискус.
От одного этого цветочного имени у него закружилась голова. Алый Гибискус – воплощенная страсть, абсолютная чувственность, чистое желание.

А потом он и впрямь встретил ее, свой цветочек. И ему предстояло узнать, почему люди готовы отдать жизнь за одно только право коснуться и что Садовник влюбляется с первого взгляда, единожды и наповал.
О, Джози! Маленькая, нежная, страстная. Она лишала его рассудка, стоило ему только взглянуть на нее, а если он прикасался к ней, то остановиться уже не мог. Она вся – соблазн и сладость. Ею хочется обладать всецело, погружаясь в ее восхитительно тугое естество до предела. Пить ее стоны. Скользить губами по ее нежнейшей коже. Она всегда так щедро принимает его, открываясь полностью, обвивая ногами бедра, чтобы прижаться еще плотнее…

Ричард закрыл книгу… Его возбуждение было таким, что перед глазами все плыло, словно на нем не было очков… И видимо, чтобы наказать его сразу за все грехи, дверь кабинета отворилась, и на пороге появилась она. Даже в простой блузке с воротником-стойкой в китайском стиле и темной юбке с высоким широким поясом, чуть растрепанная, она была невыразимо хороша.
Ричард уже собирался схватить ее и заняться с нею любовью прямо здесь, на столе, но Джози осадила его надменным кивком в знак приветствия и сказала, недовольно нахмурив бровки:
– Кофе сегодня был на редкость невкусным!
О, девочка моя, что ты делаешь со мной?! 
Его ломало. Хотелось стонать и выть.
Он совсем уже забыл, что он – лишь реальность. Его участь – служить и угождать, тогда, может, его одарят взглядом, воспоминание о котором он потом, как нищий, вдруг получивший в милостыню золотой, будет доставать и тайком любоваться.
Ему потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы ответить ей в обычной манере – спокойно и чуть насмешливо:
– О, ангел мой, надеюсь, вы с презрением выплеснули его?
– Нет, мне пришлось его выпить, поскольку ничего более не было…
– Как же мне теперь искупить свой грех, радость моя? – продолжал он, хотя в душе ревели и скреблись бесы.
– Хорошо… Я дам вам шанс, – смилостивилась она, – вы можете попробовать с вечерним чаем.
– О, ангел мой, ваше великодушие просто не знает границ.
– И еще, – она подошла к столу и оперлась ладошкой на столешницу, другую, сжатую в кулачок, прижала к груди; сейчас она стояла к нему боком, и Ричард любовался ее точеным профилем, тенями от длинных ресниц, что трепетали на ее нежных щечках, выбившейся из прически темной прядкой, что так красиво стекала по шейке к плечу, – так вот… Поскольку вы так холодны со мной, – О да! сгорая в таком-то адском пламени!  – то я решила, что нам нужно разделиться…
Теперь Ричард и впрямь похолодел, словно на него плеснули ледяной водой… Разделиться значит расстаться?.. Он вцепился побелевшими пальцами в край стола, закрыл глаза и замер с небьющимся сердцем в ожидании приговора…
– Я уже все обдумала. Нужно четко обозначить территорию каждого… И вы должны мне помочь… Вы будете делать стрелочки!
– К-какие с-стрелочки? – пробормотал он, с трудом приходя в себя.
– Ну какой же вы, Ричард! Все вам нужно объяснять! – немедленно взорвалась она, гневно упирая руки в бока; он был в шаге от того, чтобы упасть на колени и просить прощения, не важно за что. – Стрелочки, как на улицах! На которых названия написаны!
Ух! Жить с Джози – это как кататься на санках с очень крутой горки! Он чуть не расхохотался.
С трудом сдерживая смех и желание схватить ее и закружить от радости, что разделиться – это все-таки не расстаться, он сказал:
– Вы имеете в виду указатели?
– А что же еще! Как до вас долго доходит!
Ричард счастливо вздохнул, встал и подошел к шкафу, где у него лежали большие плотные листы для чертежей. Достав несколько, он развернул их на столе, взял карандаш и линейку и принялся чертить.
– Да-да, забыла сказать, вы только сделайте, а я сама все напишу.
– Безусловно, ангел мой, я и не претендовал.
– Рассказывайте! То-то я вас не знаю! – Она уселась за свою печатную машинку и задумалась.
Он вырезал аккуратные указатели и показал ей:
– Готово!
– Ну так несите сюда! Или вы хотите, чтобы я вставала и шла?
– Ни в коем разе, дорогая моя, не стоит себя так утруждать.
Он подошел и положил стрелочки возле нее.
Она повертела их в руках, оценивая качество работы, одобрительно хмыкнула. Потом наслюнявила карандаш и вывела своим крупным округлым почерком: «Прикрасная багиня» и «Ачкастый зонуда». Ричард вздохнул, аккуратно вынул у нее из пальчиков карандаш и исправил ошибки.
Джози задохнулась от ярости.
– Я так старалась, а вам вечно надо все испортить!
Он только открыл рот, но она не дала ему сказать:
– Я на вас обижена! Идите, сядьте там у себя и не ходите ко мне сюда больше!
Он поспешил ретироваться, поскольку его прекрасная богиня в гневе бывала опасна и в ход могли пойти тяжелые предметы. Ричард вновь вернулся за стол и открыл книгу, даже не обратив внимания, что держит ее вверх ногами.
Она, все еще фыркая, как разгневанный котенок, вставила в пишущую машинку лист и принялась что-то печатать, громко тарабаня по клавишам.
А он сидел, смотрел на нее и думал, как она ему дорога, все в ней, каждая мелочь: и поворот головы, и то, как она хмурит бровки, и как, задумавшись, прикладывает пальчик к губам, и та родинка на ее плече и даже ее орфографические ошибки.
Тут Джози вытянула лист, гневно смяла его и швырнула в стену, затем закрыла глаза руками и горько зарыдала. Ричард тут же подбежал к ней, наплевав на запрет пересекать территорию, опустился рядом, сжал ручку, осыпав каждый пальчик поцелуями.
– Ангел мой, что стряслось? Вы только скажите, я покончу с собой немедленно, ибо если я причина ваших слез, то не имею права жить!
– О нет, Ричард, не вы, – она вздохнула уже спокойнее и посмотрела на него: – Он!
– Тогда я с большим удовольствием убью его, кем бы он ни был!
– Ну нет же! Ну что же вы! Вы никак не убьете его – это мой герой. Из романа.
– И что же натворил этот мерзавец, что заставил так страдать своего автора?
– Понимаете, героиня его так любит, так любит, а он ее совсем не замечает! А ей так плохо! Она так несчастна! – в глазах Джози снова заблестели слезы. Одна прозрачная слезинка побежала к подбородку.
Ричард достал из кармана платок и бережно вытер ее. Потом взял личико жены в ладони и нежно поцеловал глаза, млея от ощущения бархатных, влажных ресниц под губами.
– Что же это за герой такой, что заставляет героиню так страдать? Гоните его прочь. Или передайте, что скоро появится главный злодей, и уж тогда он ему задаст!
Джози коснулась тоненькими пальчиками его волос, заставив Ричарда затрепетать, потом обняла за шею, положила голову ему на плечо и несколько раз глубоко вздохнула. Он нежно обнимал ее и чуть покачивал, баюкая. Наконец она успокоилась, отстранилась и размяла пальчики:
– Приступим! – провозгласила она, вставляя в машинку новый лист, и глаза ее маниакально заблестели.
Ричард встал, поднял скомканную бумагу, спровадил ее в ведро и, пробормотав: – Мне уже страшно за героя, – вернулся наконец к чтению.

После обеда они поехали в музыкальный салон.
Джози не очень любила слушать музыку, но сегодня там собирался едва ли не весь свет. К тому же Ричард недавно подарил ей рубиновое колье, в котором она еще нигде не была и теперь, в карете, нетерпеливо крутилась, не в силах дождаться, когда прибудут на место и все увидят ее.
Он сидел рядом, сжимал ее ладошку, затянутую сейчас в темно-вишневую длинную шелковую перчатку, и шептал, что, увидев, все ослепнут, потому что ее красота затмевает солнце.
В салоне действительно был аншлаг: все возбужденно обсуждали новую звезду, итальянского тенора Умбертино Сальерти, который вот-вот должен был выйти на сцену. Ну и конечно, пялились на них: то, что он так дерзко, у всех на виду, обнимал ее за талию было почти вульгарно. Он это знал и злился, потому что не хотел, чтобы хоть одна грязная сплетня или косой взгляд касались ее, но иначе не мог. У него теперь было нечто чудесное, только его, и он не хотел делиться этим ни с кем. Хорошо хоть, Джози сейчас никуда не рвалась, а послушно держалась рядом, потому что прежде удерживать ее было мучительно…
Наконец все расселись, и занавес пал. И появился он. Он был очень юн и невероятно хорош собой, хотя и не очень высок и несколько одутловат. Да и пел божественно. Ричард, будучи гурманом в искусстве, не мог не оценить. Но наслаждаться мешал взгляд, которым Джози смотрела на исполнителя – полный восторга и обожания. Взгляд, которым она никогда не смотрела на него. Ричард горько вздохнул.
Джози ахнула и прошептала:
– Ричард! Ричард! Как он прекрасен! Я никогда не видела таких красивых! Кажется, я влюблена!
Иногда это бывало больнее, чем он мог выдержать. Пришлось впиться судорожно сведенными пальцами в подлокотник кресла. Наконец удалось вздохнуть, а то с ножом в сердце, что так легко всадила она, дышать было сложно. И он, чуть наклонившись к ее уху, сказал:
– А я бы отдал жизнь за один такой взгляд!
Она хмыкнула:
– Какой же вы корыстный! И взяточник к тому же! Неужто бы без взгляда не отдали?
– С наслаждением, – тихо и грустно заверил он.

По дороге домой они сидели, взявшись за руки, и молчали, погруженные каждый в свои мысли.
Наконец Ричард, которого молчание угнетало, заставляя думать черт-те что и даже ревновать, сказал:
– Ну что, берем его героем в вашу историю?
– Нет же, – к удивлению Ричарда, ответила она.
– Почему?
– Ну… как бы это сказать… он не совсем герой…
– Поясните!
– Ну все эти страдания, о которых он пел, они не его. Они тех, чьи стихи и музыка. Не думаю, что сам бы он стал спасать героиню. Или делать что-то для нее… А потом… я представила – вы уж простите, но так было! – что мы с ним… ну… – она закрыла лицо руками, и он понял, что она горит от стыда, – будто мы с ним занялись любовью… – выговорила она наконец, пряча лицо у него на груди.
Ричард стиснул зубы. В нем кипела такая ярость, что он испугался того, что мог бы сказать.
Но сказала она. Безуспешно попытавшись поймать его взгляд здесь, в темном пространстве кареты, она схватила его за руки и воскликнула:
– Не думайте ничего такого! Даже не смейте! Там, на месте его, у меня всегда были вы. Ваши руки, ваши губы. А его я так представить и…
Он не дал ей договорить, впившись поцелуем в ее губы. И потому, что она чуть не расплакалась, понял, что она ждала этого не меньше, чем он.
Дальше было уже плевать на все. Нужно было срочно ее раздеть и коснуться ее тела, иначе бы он сошел с ума.
– Мы… что… будем здесь?.. В карете?..
– Угу, прямо здесь, – прошептал он, стягивая с нее накидку, и жадно целуя открывшиеся шейку, плечи…
– Мы же никогда…
– Зато теперь…
– Ах, как хорошо! – вздохнула она, пылко отвечая на его ласки. От ее прикосновений он терял остатки здравого смысла. – Я боялась… – сквозь всхлипы проговорила она – так боялась, что вы меня бросили…
– Даже… не надейтесь, Джози, – он задрал ей юбку до самых бедер и оторвал застежку на ее панталончиках вместе с клочком ткани, – я – ваша реальность. Так просто от меня не отделаетесь…
Он ворвался в нее резко, до боли, заставив вскрикнуть и глуша этот вскрик яростным поцелуем. Она вцепилась в его плечи и обвила ногами торс, чтобы он мог еще глубже погружаться в нее. Они захлебывались в поцелуях. Джози стонала, а он двигался в ней быстро, сильно, в рваном сумасшедшем ритме, заставляя все ее хрупкое тело сотрясаться от каждого его толчка. Ее стоны становились все сладостнее, она выгибалась в его объятьях, ерошила его волосы. И отчаяние, что клокотало в нем, глохло, уступая место страсти…
Он живет рядом с совершенством. Имеет возможность касаться, ласкать, любить. И теперь у него была она – его девушка из снов, его сбывшаяся мечта. В праве ли он желать большего?

Глава 9. Я буду рядом с тобой всегда

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Мифэнви не сопротивлялась, она просто замерла и застыла, и он даже испугался, не лишилась ли она чувств от его натиска. Она не останавливала его, останавливаться пришлось самому.
Колдер отлетел к своему рабочему столу, уперся руками в столешницу и, склонившись вперед, надломленно расхохотался. Перед глазами рушился с таким тщанием возведенный мир. И женщина, единственная, что искренне любила его, пусть только как друга, уносилась от него в темном вихре отчаяния, рассыпаясь миллионами золотистых искр.
Он обернулся, Мифэнви сидела на одном из стеллажей, куда он ее усадил, чтобы удобнее было целовать. Она перехватила одной рукой строгий воротник своего темного вдовьего платья. Другая ее рука, сжатая в кулак, прижималась к груди. Глаза Мифэнви были закрыты, а щеки пылали. Неровная полоса света, падая сверху, золотила волосы, будто подчеркивая, насколько ей здесь не место – цветочной фее в логове злого колдуна.
Колдер горестно усмехнулся. Мифэнви наконец открыла глаза и, не глядя на него, тихо сказала:
– Простите меня.
Лавина сорвалась.
– Вы издеваетесь?! – заорал Колдер, стиснув кулаки. – За что мне прощать вас? Это я должен в ногах валяться!
Она упрямо тряхнула головой и произнесла все тем же чуть слышным, похожим на шелест листвы голосом:
– Вы страдаете, Колдер. И я – причина ваших страданий. А я меньше всего на свете хотела бы, чтобы вы страдали…
– Ах, вот оно как! – вкрадчиво протянул он, недобро щурясь. – Добренькая вы наша! Святая! Ну что ж, тогда утешьте меня снова! Бросьте мне цветок еще раз, ваше высочество, – с этими словами он картинно расшаркался.
И тут она, к его ужасу и удивлению, покраснев до корней волос, дрожащими пальцами стала расстегивать пуговицы лифа.
– Что вы делаете? – зло поинтересовался Колдер.
– Собираюсь утешить вас, – запинаясь, пролепетала она. – Но сегодня у меня нет другого цветка, кроме меня самой.
Колдер подошел к ней, взял в ладони ее личико, уткнулся лбом в лоб. Почувствовал: его Незабудка тоже вся пылает.
– Что же мы творим, Мифэнви? – проговорил он, вздымая горячим дыханьем завитки волос вокруг ее лба. – Простите меня.
– И вы меня, – отозвалась она, хватаясь за ворот его сюртука. – Честно – простите. Особенно за тот случай. С цветком. Мне так стыдно.
Он осторожно обнял ее.
– Давайте забудем все, что здесь произошло.
– А вы сможете? – тихо спросила она.
– Я мечтал об этом три года. Вряд ли у меня получится забыть.
– Тогда давайте по-другому, – сказала она и, подавшись чуть вперед, коснулась его губ своими.
Колдер тут же ответил, перехватывая инициативу и углубляя поцелуй. Его руки скользили по ее спине.
Мифэнви затрепетала от новых ярких ощущений, чувствуя, как корсаж становится тесным и тянет внизу живота. Она боялась даже пошевелиться.
В этот раз Колдер был почти нежен. Со стоном оторвавшись от ее губ, он прошелся поцелуями по подбородку, спустил дорожку на шейку. И отстранился, застегнув ей пуговицы платья.
– Благодарю вас, моя принцесса, – сказал он, и взгляд его посветлел. – Вы сегодня невероятно щедры. Но, боюсь, я не могу взять – это слишком дорогой подарок для меня.
Он протянул ей руку и помог слезть со стеллажа.
– У вас, наверное, масса вопросов, – проговорил он уже совсем спокойно. Мифэнви кивнула. – Давайте по порядку, а то у меня сегодня и так голова кругом, – чуть грустно улыбнулся Колдер.
– Вы сказали, что человеку лишь раз достаточно взглянуть на незабудку, чтобы оказаться привороженным? – начала она. – Но ведь и другие мужчины, кроме вас и Пола, видели меня. Почему же на них не подействовало?
– Такова сила незабудки, – он оперся о стол и сложил руки на груди. Глаза его возбужденно блестели. – Яркую розу, роскошную лилию видно сразу. А вот нежная незабудка, – он улыбнулся, Мифэнви покраснела, – заметна не каждому. Кто-то увидит и сочтет ее невзрачной, кто-то и вовсе пройдет мимо, но обязательно будет тот, кто остановится, завороженный…
– Скажите, Колдер, – голос ее дрогнул, – а с этим… с завороженностью… можно что-нибудь сделать? Ну бывают же отвороты?
– Бывают и можно, – он усиленно изучал пол у своих начищенных до зеркального блеска черных ботинок. – Почти любой приворот можно снять и почти каждое заклинание аннулировать. И я бы смог это сделать… если бы захотел…
– Но вы…
– Но я не хочу. Мне так светлее… А иначе – потеряюсь во тьме.
Они оба замолчали, погрузившись в свои мысли. Мифэнви рассматривала систему перегонных кубов, в которых по-прежнему что-то булькало и парило.
– Что мне делать с этим? С цветком внутри меня? – спросила она наконец.
– Мифэнви, Цветок может только цвести и благоухать.
– А как же Сорняки?
– Оставьте их Садовникам и Смотрителям, это наша забота.
– Несмотря на то что все это более чем щекотливая тема, к тому же попахивающая ересью, было бы неплохо почитать что-нибудь об ордене.
Он подошел к шкафу и вытащил два свитка.
– Начните с азов. Это очень интересно. Язык цветов, например.
Она кивнула, сложила свитки в карман своего передника и направилась к выходу. Он вежливо открыл перед ней дверь и пропустил вперед. Дверь так и осталась приоткрытой…
В душе его сейчас царил благодатный покой, недаром же незабудка дарит нежность и умиротворение. Он уж было собрался приняться за работу, едва ли не напевая от той тихой радости, которой полнилась ныне его душа, когда до слуха донеслись звуки спора. В коридоре разговаривали на повышенных тонах, и голос этот он бы узнал из тысячи.

Латоя держала под руку пухловатого растерянного мужчину и с вызовом смотрела на кузину.
Смерив Мифэнви взглядом, она сказала:
– Я так рада, что ты жива, дорогая Мейв. А то Колдер прямо взбесился, когда ты сознание потеряла, – Латоя подмигнула ей. – И знаешь, что я тебе скажу, милая кузина, тебе следовало бы почаще падать в его объятия…
Мифэнви побледнела. Как Латоя могла говорить такие гадости, да еще при чужом человеке! Почему она сейчас так жалась к нему? Неужели у этой девицы совсем отсутствуют всяческие совесть и стыд? Но сейчас Мифэнви злилась даже больше за то, что Латоя треплет имя Колдера. То, что произошло между ними в лаборатории, безусловно, взволновало ее. Она всегда знала, что значит для него несколько больше, чем просто вдова любимого брата, и сегодня, увидев тот цветок, убедилась в его чувствах воочию. Но, несмотря на то что его поцелуи были вовсе не дружескими, это не поколебало ее уверенности в порядочности деверя.
Поэтому сейчас, поздоровавшись с этим господином и сделав книксен, она сказала с достоинством истинной принцессы:
– Латоя, покуда я в этом замке хозяйка, я бы попросила тебя быть вежливой, когда ты говоришь о его обитателях…
– Я-то, глупец, думал – баста! Занавес! Ан нет, представление только начинается. И – о эврика! – у нас лучшие кресла! – раздалось сзади.
Колдер стоял, привалившись к арке прохода и сложив руки на груди.
– О чем это вы? – едва ли не испуганно проговорила его невестка.
– Понимаете ли, Мифэнви, загвоздка в том, – со своей обычной обманчивой ласковостью начал Колдер, – что некоторое время назад я вот этими руками, самолично, вышвырнул нашу с вами дражайшую кузину к чертям собачьим! Но не тут-то было! – потом перевел пылающий ненавистью взгляд на самодовольно ухмыляющуюся Латою: – Ты же у нас Повилика? Так ведь?
Она не ответила. Вмешался Аарон.
– Милорд, миледи! Я бы просил вас быть поаккуратнее с моей невестой, – гордо вскинув голову, проговорил он.
– Ну, во-первых, господин-не-знаю-как-вас-там, таких, как она, нужно вырывать с корнем и вышвыривать подальше… – Аарон дернулся, Колдер же смерил его гневным взглядом, заставив передумать, победно ухмыльнулся и продолжил: – Во-вторых, я всегда прошу не являться в мой замок без предупреждения. Но все равно все едут, как будто элементарные нормы этикета в этой стране уже отменили. А потом жалуются на холодный прием… А я, знаете ли, мизантроп, тем горжусь и меняться не собираюсь.
Мифэнви чувствовала, что воздух вокруг прямо-таки искрит от напряжения. Сейчас она была полностью на стороне Колдера, и пусть он выражал то, что думала она сама, куда более резко, но он был абсолютно прав: одна незваная гостья уже подкинула им проблем. Человек, стоявший сейчас рядом с Латоей, казался Мифэнви знакомым, но она никак не могла припомнить, где его видела.
Колдер протянул руку и дернул какой-то рычаг: в его замке было полно скрытых кнопок и рычагов, они приводили в движение незримые механизмы, вмонтированные в стены, полы, потолки… Из-за этого Глоум-Хилл казался живым. Сработала система оповещения, на звон прибежал Филдинг…
– Мне следует немедленно уволить тебя за неисполнение обязанностей, – Колдер смерил слугу презрительным взглядом…
– Простите, милорд, – залепетал бедняга, потея от ужаса. – Но вы… вы изволили находиться в лаборатории… А вы не велите вас тревожить, когда вы в лаборатории…
– Тем более ты не должен был впускать посторонних, не дождавшись меня!
– Простите, милорд. Я виноват. Простите…
Колдер смилостивился и махнул рукой:
– Иди, возьми визитку этого господина, – он кивнул на Аарона, – и доложи о нем как положено. – И закатил глаза: – Неужели я должен учить тебя служить мне?
Филдинг засеменил к Спарроу, взял у того визитную карточку и с поклоном передал Колдеру, затем вежливо попросил разрешения удалиться. Колдер отпустил его и принялся разглядывать визитку.
– Итак, что заставило вас, мистер Спарроу, явиться в Глоум-Хилл? – спросил он наконец.
Спарроу замялся. Затем вытащил из внутреннего кармана обширный черный конверт и произнес с достоинством:
– Только дело чрезвычайной важности – известие для миледи от ее благородного отца.
И Мифэнви побледнела, вспомнив: именно этот человек познакомил ее с Полом. Это показалось ей нехорошим совпадением, и она слишком поспешно вырвала из его пальцев конверт. И, поймав обеспокоенный взгляд Колдера, дрожащими руками разорвала бумагу. Письмо гласило: «Если у меня все еще есть дочь, она должна немедленно явиться к одру своего умирающего родителя. Дориан Пятый ».
– Вы видели его?.. – едва слышно спросила она у Спарроу.
Тот кивнул.
– Вашему батюшке и впрямь совсем худо.
– За что мне? За что мне все это? – она закрыла лицо руками и разрыдалась.
Колдер подошел, обнял за плечи, развернул к себе:
– Не плачьте… Возможно, все не так плохо…
И словно опровергая его слова, замок сотряс раскат грома. Полыхнула молния.
Мифэнви вздрогнула и прижалась к нему еще сильнее. Он мог бы перенести ее в Лланруст немедленно, но членам ордена строжайше запрещалось демонстрировать свои способности на глазах у непосвященных… Да и к тому же молнии создавали сильнейшие помехи в пространственных коридорах, а значит, их могло выбросить за много миль от нужной точки.
Поэтому сейчас Колдеру оставалось лишь стискивать зубы от бессилия и надежнее обнимать ту, которую хотелось укрыть и спрятать от всех бед и невзгод, что сыпались на ее хрупкие плечи.
– Выезжаем завтра с утра, какая бы погода ни была. При хорошем раскладе мы прибудем в Лланруст уже вечером…
– Хорошо, – вздохнула она. – Вы поедете со мной?
Она подняла личико. Он зажмурился не в силах видеть ее слезы.
– Да, разумеется.
– Хм… а ты не находишь, Мейв, что это будет выглядеть чересчур пикантным: ты одна с неженатым мужчиной… Что станут говорить? – вставила Латоя. Все это время она стояла рядом с Аароном и о чем-то с ним шушукалась.
Мифэнви не умела ненавидеть, но сейчас была в шаге от того, чтобы научиться. Вцепившись побелевшими пальцами в одежды Колдера и пару раз глубоко вздохнув, она ответила так спокойно, как только смогла:
– Если мой батюшка умрет, мне будет все равно, что обо мне станут говорить… – затем, слегка поклонившись, сказала: – Колдер, простите, что оставляю гостей на вас и уклоняюсь от обязанностей хозяйки, но я бы хотела пойти к себе и начать собираться.
– Конечно же, идите. Вы в порядке? – его обеспокоенный взгляд пробежался по ее побледневшему лицу. – Вас проводить?
– Нет, благодарю, – тихо отозвалась она и побрела к лестнице.
Проводив глазами ее хрупкую фигурку, Колдер перевел взгляд на парочку.
– В некоторых варварских странах до сих пор существует славный обычай: рубить головы за дурные вести, – вкрадчиво проговорил он, – и сейчас я сильно сожалею, что Великобритания поспешила встать на цивилизованный путь. А лжецов и вовсе следовало бы сажать на кол. Это письмо? Так каковы ваши истинные намерения, скажите мне, Спарроу?
Аарон выглядел не на шутку испуганным.
– Я и впрямь приехал за леди Мифэнви. Ее батюшка – мы коротко знакомы с ним – попросил привезти дочь во что бы то ни стало. А письмо… – он замялся.
Но тут взвилась Латоя:
– Это я сказала забрать ему послание у почтальона…
Ты же мог нас выгнать, не выслушав!
– Интересно, а что помешает мне это сделать, выслушав? – ухмыльнулся Колдер.
Латоя растерялась… Помявшись мгновение под тяжелым взглядом кузена, она все же осмелилась предположить:
– Ну хотя бы буря…
– Да неужели?
– Вы же не станете выгонять под дождь приятеля отца вашей невестки… – робко вставил свою версию Аарон.
– Довод не более убедительный, чем первый, но всяко лучше. Так уж и быть, оставайтесь на ночь. Но ночевать будете в помещениях для слуг. Гостевых комнат у меня нет.
Спарроу согласился и изъявил горячее желание тотчас же их осмотреть. Колдер вновь вызвал Филдинга и распорядился проводить гостя. Латоя увязалась следом, сказав, что желает знать, как устроят ее жениха…

Вернувшись к себе, Латоя села на постель и тряхнула головой. Сегодня случилось столько всего, что можно было спятить. Но главное, что разрешилось все в итоге довольно-таки хорошо. Разумеется, ей совсем не нравился Аарон: он стар и толст. И не дворянин к тому же. Однако, к сожалению, это было все, что ей оставалось. Возвращение в свет не будет столь триумфальным, как мечталось, но все-таки оно состоится.
С такими мыслями она направилась в ванную. Латое очень нравилось здешнее нагревательное устройство – она слышала, что Колдер сконструировал его самолично, – благодаря которому вода из крана текла уже горячей. Это позволяло быстро и без проблем набирать ванну. Что Латоя и сделала, с наслаждением погружаясь в ее теплые объятия.
Она вошла в комнату, вытирая волосы махровым полотенцем. На ней была лишь легкая батистовая сорочка. Надетая на мокрое тело, она ничего не скрывала, а, наоборот, соблазнительно обтекала стройные округлые формы Латои. Девушка что-то напевала, почти счастливая сознанием того, что жизнь ее пошла на лад… И тут она заметила темную фигуру на своей кровати.
– Колдер, что ты тут делаешь? – возмутилась она. – Ты же у нас поборник добродетели.
– Заткнись, – сказал он, оборачиваясь.
И Латоя обомлела. Если раньше, несмотря на то что он ей не нравился как мужчина, она все же признавала, что внешность у него весьма эффектная, то сейчас… Он был пугающе, демонически красив. И Латоя не отводила от него глаз, потеряв дар речи.
Он встал и медленно пошел к ней. В его движениях было что-то гипнотическое, лишающее воли. Латое стало страшно, но она не могла даже пошевелиться.
Он остановился рядом. Ее охватило жаром, что исходил от него. То было темное пламя. Оно клубилось и пылало в его глазах: Латоя была вынуждена встретиться с ним взглядом, так как изящные аристократические пальцы кузена обхватили ее подбородок и приподняли лицо.
Колдер усмехнулся, и усмешка эта сводила с ума. Когда же он заговорил, голос его шипел, подобно змеиному, и обволакивал:
– У тебя отвратительный Сок, но Нектар я сейчас пить не могу. А я очень, очень голоден.
С этими словами он выпустил клыки и, приподняв Латою над полом, словно куклу, впился в ее нежную шейку. Она обмякла, даже не вскрикнув.

Сделав несколько глубоких глотков, Колдер отстранился, пробормотав: – Как же все-таки отвратительно – и осторожно перенес Латою на кровать. Затем, проведя рукой, заклинанием стер следы укуса: – Завтра ты и не вспомнишь, Повилика.
Он вышел из ее комнаты, тихонько притворив за собой дверь. Походка его всегда была легкой и упругой, а сейчас он и вовсе несся, едва касаясь пола. Влетев в свои апартаменты, Колдер подошел к комоду и, выдвинув нижний ящик, достал оттуда черные кожаные перчатки и треххвостую крученую плеть. Засунув ее за пояс и натянув перчатки, он подошел к окну, распахнул его и расправил черные, будто охваченные пламенем крылья.
Вдохнул пьянящий запах бури, встал на подоконник и взмыл в полыхающие молниями облака…

…В Хидвиле потом долго рассказывали, что в ту ночь из дома, где жила Кэсси Блейд, девица крайне легкого поведения, до рассвета раздавались душераздирающие крики, которые заставляли соседей сжиматься в суеверном ужасе.
– Говорю вам, она тогда самого Сатану принимала, – шепотом судачили досужие кумушки на деревенском рынке, глядя на седые пряди и исполосованные тонкими шрамами руки девушки. Кэсси же лишь бросала на сплетников испуганные взгляды и поплотнее куталась в плащ… Вскоре она и вовсе съехала неизвестно куда…

Утром дождь перестал, но слякоть была неимоверная. Мифэнви приходилось подбирать юбки, переходя через лужи. Когда темная ткань платья взлетала вверх, пенились кружева и мелькала маленькая ножка в сером чулке и изящном ботинке. В иные времена Колдер упивался бы этим дивным зрелищем, но сегодня он был не в духе, хотя и отметил, что ножка прелестна. Мифэнви поймала его взгляд и густо покраснела.
– Столько луж! – будто в оправдание сказала она, опуская глаза.
Он легко подхватил ее и переставил через очередную:
– Немудрено, дождь лил всю ночь.
– Да, ночь была просто жуткой. Я так и не уснула.
– Принцессы всегда не спят в дождливые ночи.
Она подняла голову и пробежалась взглядом по его лицу:
– Вам тоже пришлось несладко?
Он хмыкнул:
– С чего вы взяли?
– У вас круги под глазами… Что-то случилось?
– Случилось лишь то, – тепло улыбнулся он – ее чуткость грела сердце, – что я отвратительный Смотритель Сада, потому что допустил появление Повилики.
– Вчера вы назвали так Латою. Я тогда не обратила внимания. Что это за растение?
– Cuscuta … Жуткий, надо признать, паразит. Выпивает все соки из растения, разносит болезни.
– Постойте, Колдер! – Она резко затормозила, он врезался в нее и едва не опрокинул, вовремя схватив за талию. Она тут же выпрямилась, покраснев, опустила глаза и произнесла: – Вы же говорили, что Сорняки и Паразиты – это демоны, желающие погубить Эдемский Сад. Но Латоя – она же человек?
Колдер ухмыльнулся:
– Не все, кто выглядит, как люди, таковыми являются. Но в одном вы правы – пока она еще просто человек, не осознающий скрытой в ней силы. Однако очень скоро осознает – Сорняки осознают себя куда быстрее Цветов, – и вот тогда придется худо.
– И что… что с ней будет? – испуганно проговорила Мифэнви.
– Пока она еще не разрослась, ее надо истребить.
– То есть убить? – Мифэнви задохнулась от ужаса. Глаза ее сделались огромными.
– К сожалению, это будет выглядеть как убийство!
Она вздрогнула.
– Но вы не можете убить ее, она всего лишь бедная девушка!
Колдер рассмеялся.
– Отложим-ка мы этот разговор до лучших времен, – сказал он. – Вам еще предстоит столь многое узнать. Вы уже начали читать те свитки, что я вам дал?
Она тряхнула головой, черная с крапинками вуалетка на ее изящной шляпке чуть подпрыгнула.
– Я всю ночь молилась о здоровье отца.
– Простите меня, я и забыл, – помрачнел Колдер.
– Вы не должны извиняться. У вас хватает забот.
Колдер усмехнулся: да уж, сегодня всю ночь он был сильно озабочен.
Они подошли к подъемнику, Колдер помог ей взойти, и Мифэнви тут же зажмурилась и обняла его за талию. До сих пор каждый раз, когда подъемник приходил в движение, она ежилась от страха. В такие моменты она сама прижималась к нему, и Колдер всегда с удовольствием заключал ее в кольцо рук. Он невероятно наслаждался этими краткими мгновениями столь невинной близости. Колдер дернул рычаг, и они рухнули вниз. Мифэнви тихо вскрикнула, еще сильнее прижимаясь к нему. Он радостно ухмыльнулся, крепче обнимая ее.
Ему нравилось слушать, как трепещет ее сердечко. Его маленькая золотая принцесса… Пусть хоть на несколько минут – но его…
Внизу их ждал экипаж – здесь, у подножья скалы, располагался каретный двор Глоум-Хилла, – а также Латоя и Аарон.
– Они едут с нами? – удивилась Мифэнви.
– Ну разумеется, – ответил Колдер, – лучше, когда Сорняки на виду.
Латоя выглядела бледной и даже не съязвила в ответ, хотя, конечно же, прекрасно слышала, что он сказал.
Колдер усадил дам в экипаж, а сам вскочил на коня по кличке Демон, вороного и нетерпеливо бившего копытом. Аарон неуклюже забрался на любезно предоставленную ему спокойную кобылку.
Латоя проследила за стройной фигурой кузена, за его легкими, исполненными силы и уверенности движениями и повернулась к Мифэнви:
– Скажи, Мейв, только без всяких этих твоих святошечных штучек, он тебе нравится как мужчина? Ну, Колдер?
Та вспыхнула и опустила голову.
Экипаж двинулся. Их слегка качнуло друг к дружке.
– Он ведь привлекательный, не так ли? – не унималась Латоя. – Сначала он мне показался слишком бледным и тощим, что ли… А теперь смотрю – и очень даже ничего. А ты что скажешь?
Мифэнви смущенно улыбнулась, потом вздохнула и наконец ответила:
– Когда я увидела его в первый раз – я испугалась и спряталась за Пола. А теперь… теперь скажу, что да, привлекательный…
Она смутилась еще больше.
– То есть ты находишь его симпатичным, но при этом не мечтаешь о нем? – непонимающе уставилась на нее Латоя.
– Скажи, разве там, в лондонских салонах, было мало мужчин, которых ты считала приятными?
– О да, довольно много! – Латоя несказанно обрадовалась возможности вспомнить свое блестящее прошлое.
– И разве каждого из них ты рассматривала как партнера? – Мифэнви страшно смущал этот разговор.
– Нет, я выбирала! Между прочим, только самых красивых! Видела бы ты Джоэла Макалистера! О, не мужчина – мечта!
– Вот! Поэтому то, что я выбрала Пола, вовсе не означает, что я не должна отмечать, что Колдер хорош собой, но при этом не означает и того, что я обязательно должна рассматривать его как желанного мужчину.
Мифэнви вся алела и не знала, куда деть руки. В памяти ясно воскресли картины вчерашних поцелуев.
Но Латоя сегодня была беспощадна.
– А если бы тебе пришлось выбирать… между Колдером и другим мужчиной, кого бы ты выбрала?
– К чему этот разговор? – Мифэнви злилась, а она не любила злиться. – Три года назад я выбрала Пола, намерена хранить ему верность и более никого выбирать не собираюсь! – запальчиво проговорила она.
Латоя отодвинулась подальше и картинно поводила в воздухе рукой, словно что-торазгоняя:
– Боже ж ты мой! Пока приедем, заражусь твоей святошностью!
Мифэнви посмотрела на нее презрительно и отвернулась к окну, давая понять, что разговор закончен. Они больше не проронили ни слова до самого Лланруста.

Северный Уэльс, вольный город Лланруст, 1878 год 
Дориан Пятый Лланрустский полусидел на ложе. Со всех сторон его окружало множество подушек разных размеров и фасонов. Занавески на окнах слуги слегка приспустили. В комнате пахло анисом.
– Подойди, дочь моя, – сказал он слабым хриплым голосом.
Мифэнви тут же подбежала к ложу. Она явилась сюда, как была, в дорожном платье и шляпке с вуалью. Она рухнула на колени у его кровати и, схватив пухлую руку отца, поднесла ее к губам.
– Отец, дорогой отец! Я – плохая дочь! Я не навещала вас целых три года! Нет мне прощения!
Она разрыдалась, уткнувшись в его ладонь.
– Не плачь, дитя мое. И не вини себя, я наслышан, сколь много тебе довелось перенести, моя бедная маленькая Мейв.
– Со мной были друзья. А вы – один! Совершенно один!
Она перебралась к нему на ложе, обняла руками за шею и положила голову на плечо, как любила в детстве.
– Мейв, – отец похлопал ее по руке, – знала бы ты, как мало надо старику. Вот ты со мной – и я уже счастлив.
– Что говорят доктора? – взволнованно спросила она. – Я так мчалась к вам, что еще ни с кем не повидалась…
– Плохо, дочка! – Он закашлялся.
Мифэнви встала, дрожащими руками налила воды из стоявшего на полочке графина и протянула ему стакан:
– Вот, папа́, выпейте! – он осушил стакан залпом и передал ей. Мифэнви прижала его руку к своему бешено колотящемуся сердцу: – Папа́, клянусь, я больше вас не брошу! Мы найдем лучшего доктора! Вы поправитесь! Я стану ходить за вами, как за младенцем!
Отец приобнял ее и притянул к груди:
– Кстати, о детях, – сказал он, заглядывая ей в глаза. – Мой уход был бы не столь тоскливым, имей я перед смертью возможность повозиться с внуками!
Мифэнви залилась краской.
– Но… мой муж… он умер три года назад…
– Мейв, это еще не повод и тебе зарывать себя.
– Но… – собралась было возразить она, но он приложил толстый, унизанный кольцами палец к ее губам:
– Тсс, детка! Выслушай своего отца. Тебе, дорогая моя, уже двадцать, и пора начинать мыслить государственно. Лланрусту нужен наследник!
– Что?! – вскричала она, отстраняясь.
– Пообещай мне… – Голос Дориана задрожал. Мифэнви тут же пожалела о своем порыве и вновь склонилась к нему. Отец обнял ее за шею и прошептал в ухо: – Выполни последнюю волю умирающего…
– Да, батюшка, все что угодно! Только не говорите о смерти! – Она вцепилась в его ладонь обеими руками и пылко затрясла.
– Мейв, выйди замуж. Я тут подготовил список кандида…
Она вскочила, глаза ее сверкали.
– Мыслимо ли?! Мыслимо ли такое коварство от родного отца?! Я ночей не спала! Я готова была бежать к вам бегом! А вы! Вы! – Она закрыла лицо руками. Слезы возмущения и обиды душили ее.
– Ах ты, строптивая девчонка! – уже куда бодрее проговорил он. – Я закрыл глаза на твой мезальянс с этим бастардом! Но теперь я не позволю тебе командовать! – Он извлек из-под подушки лист, убористо исписанный мелким почерком. – Или ты немедленно выберешь одного из этих господ, – он потряс бумагой, – и заметь, мне стоило немалых трудов выбрать самых достойных, или я поступлю с тобой так, как короли испокон веков поступали с разборчивыми принцессами!
– Это как, интересно знать?! – Мифэнви уже не плакала. Ярость кипела в ней. – Отдадите за первого встречного?!
– Вот именно! – и он грозно сверкнул глазами.
– Ну что ж, тогда я с удовольствием возьму на себя эту роль, – сказали сзади. Мифэнви обернулась и только сейчас поняла, что Колдер, который шел за ней следом с самого их приезда сюда, видел весь спектакль. Как он там говорил: билеты на лучшие места! Стыд-то какой!
Колдер подошел, взял ее за руку и, повернувшись к Дориану и вежливо кланяясь, сказал:
– Ваша светлость, я давно без памяти влюблен в вашу дочь и был бы счастлив назвать ее своей женой!
Мифэнви ахнула и лишилась чувств. Колдер подхватил ее, нежно прижимая к себе.
– О, кто это у нас тут?! Никак Грэнвилл-старший! Настоящий лорд! Я согласен! Согласен! Благословляю вас! – и под испепеляющим взглядом будущего зятя Дориан прытко соскочил со смертного одра и заорал слишком зычным для болящего голосом: – Церемониймейстера ко мне! Нынче устроим бал в честь помолвки! И переоденьте ее как подобает принцессе! – возбужденно проговорил он, указывая подбежавшим слугам на бесчувственную дочь, лежащую в объятиях Колдера.
И даже несмотря на то, что взгляд лорда Грэнвилла обещал на месте убить всякого, кто посмеет хотя бы прикоснуться к Мифэнви, пока та не придет в себя, Дориан был счастлив как ребенок.

Глава 10. С лаской, свойственной только цветам

Оксфордский университет, 1878 год 
В аудитории снова яблоку негде упасть. На его лекциях так всегда. Коллеги по университету давно уже смирились с этим, а если и завидуют – то по-белому. Им не дано так, как Ричарду, легко и непринужденно ломать стереотипы, разрушать привычные устои и концепции, оставляя при этом картину мира целостной и непоколебимой.

– Вспомните Уильяма Блейка:

В одном мгновенье видеть Вечность,
Огромный мир – в зерне песка,
В единой горсти – бесконечность,
И небо – в чашечке цветка.

– Сложно сказать точнее о том, как все в нашем мире взаимосвязано и проистекает одно из другого. Например, природный магнетизм – это волны, некие позывы, которые испускает человек. А эмпатия, соответственно, способность подобного рода волны улавливать… – Ричард, как всегда, говорил уверенно и вдохновенно, и сто пар глаз смотрели на него едва ли не влюбленно. – Из этого как раз и следует то явление, с которого мы начали наш сегодняшний разговор и которое я именую «завороженность жизнью»…
Резкая боль пронзила голову в висках. Вызов? Но почему сейчас? Больно так, что аж тошнит. Как тебе импульс? Чувствительно? А эти мальчишки смотрят так пристально.
Он лишь чуть заметно коснулся пульсирующего виска, немного ослабил шейный платок, поправил очки и подавил судорожный вздох. Ну вот, кажется, никто ничего не заметил.
Ричард как всегда блестяще резюмировал сказанное, аудитория взорвалась аплодисментами. Наконец все ушли. Он поспешил в подсобное хранилище, что примыкало к аудитории, и, пробормотав заклинание, нырнул в светящийся бирюзой полукруг.

Остров Стак-Скерри, ОРДЕН Садовников, резиденция Мастера-Дракона, 1878 год 
Когда мореходы замечали на горизонте Стак-Скерри, то проплывали мимо. Кому нужна ничем не примечательная лысая скала, где только и обитателей, что тина да чайки. Никто и представить не мог, что на этом острове прямо-таки кипит жизнь. Правда, совершенно незаметная взгляду простого смертного.
Ричард шел по гулким коридорам, где осталось столько радостей и печалей, где свершились открытия и случились разочарования. Где встретились друзья и появились враги. Задолго до того, как в его жизни появилась Джози, именно здесь, на пустынном, казалось бы, острове, он обрел подлинные семью и дом. Заветы ордена были для него святы. Он никогда не думал подвергать сомнению содержащиеся в них истины.
Перед дверью в тронную залу он поклонился двум братьям в масках и произнес:
– Слышу цветы!
– Так внемли же! – ответили братья, отворяя дверь и пропуская внутрь.
Кроме Мастера-Дракона, восседавшего на троне, изображавшем цветок, в зале были Старейшины и Отправители Наказаний. Значит, суд.
Ричард, как того требовали правила, опустил голову, преклонил колено и ладонью коснулся пола.
– Знаешь ли ты, Садовник, почему ты здесь? – Лицо Мастера-Дракона скрывала золотая маска, поэтому голос звучал глухо.
– Я догадываюсь, Мастер, – сказал Ричард тихо и грустно.
– Будь добр, Садовник, назови мне Цветы Богини?
– Красная Роза, Белая Лилия, Сияющий Лотос и… – после недолгой, но мучительной паузы, когда накрывало осознание содеянного: – Алый Гибискус.
– Верно, сын мой. А скажи мне теперь, как надлежит Садовнику обращаться с Цветами Богини?
– Он должен их лелеять и оберегать.
– А может ли Садовник брать эти Цветы себе?
– Нет, подобное строго запрещено.
– Что ждет Садовника, нарушившего Непреложный Закон?
– Казнь.
– А теперь ответь, как ты посмел взять себе Алый Гибискус?
– Он был так прекрасен, а я – так слаб.
– Два года мы ждали твоего покаяния. – Ну как же он забыл: именно в этот день пару лет назад он сделал предложение Джози! Ричард зажмурился и скорбно вздохнул. – Почему ты не раскаялся? Это облегчило бы твою участь.
– Я не раскаиваюсь и теперь, – сказал он, поднимая голову и дерзко смотря в прорези маски Мастера-Дракона.
– И готов умереть?
– Я нарушил Закон, осознаю это и готов понести наказание. Но я не стану каяться. Только скажите, что станется с Цветком?
– Ее отправят на Остров Богинь, правда, сначала ей придется пройти Очищение.
Ричард знал: то был жуткий обряд, связанный с огнем. Он ни разу не присутствовал на Очищении, но слышал, что почти все девушки, подвергавшиеся ему, погибали. Поэтому сейчас его прошиб холодный пот.
– Прошу вас, не делайте этого! – взмолился он. – Уверяю вас, ее душа чиста и прекрасна, а ведь это главное у Цветка!
По телу бежали мурашки. Отчаяние от невозможности спасти или хотя бы защитить любимую сводило судорогой пальцы. Хотелось выть, метаться и рвать на себе волосы.
– Ее участь решат Старейшины. Ты должен лишь положиться на их мудрость, – холодно произнес Мастер-Дракон, поведя рукой в сторону старцев, что сидели с надменными лицами и молча взирали на происходящее.
Ричард тихо застонал и сжал кулаки. Страх за свой драгоценный цветочек парализовывал волю.
Нет, пожалуйста, только не Джози! Она должна жить и цвести на радость людям. Ей нужно солнце и веселье. Каким станет мир без ее улыбки? Он готов был принять любые унижения, любые муки, если бы это спасло ее.
Все это он проговорил с жаром, сильно запинаясь и торопясь сказать.
– Сейчас тебе следует думать о себе, – проговорил Мастер-Дракон, и Отправители Наказаний, что стояли статуями за его спиной, зашевелились. – Приговор будет приведен в исполнение немедленно.
Ричард упал ниц и взмолился:
– Я, недостойный, осмелюсь просить вас, о Мастер-Дракон, об отсрочке. Я связан обещанием и не хотел бы оставлять его невыполненным. Но как только все завершится, клянусь, я сам отдамся в руки правосудия.
Мастер-Дракон задумался.
– Не выполнять свои обещания – плохо, – сказал он после недолгого молчания. – Но я не могу отпустить тебя просто так. Мы должны ослабить тебя, ибо, нарушив Закон, ты предал и священную силу Садовника.
Ричард поднялся и поблагодарил своего наставника.
– Он ваш, – кивнул Мастер-Дракон Отправителям Наказаний, и демоны, коими те являлись, с радостными ухмылками утащили нарушителя с собой.

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Джози переживала и злилась. Был уже довольно поздний час, а Ричард все не приходил. Хотя обещал ей сегодня поужинать вместе. Обманщик!
Она уже выкупалась, переоделась ко сну. И что – сидит как дура, одна-одинешенька и ждет. А вдруг у него женщина? О нет, неужели он может быть так вероломен?! И она уж было взялась за разработку планов коварной мести, как вдруг пространство вокруг задрожало и прямо к ней под ноги вывалился Ричард. Джози отпрянула в ужасе: одежда его была изодрана в клочья и залита кровью, глаза ненормально блестели, а на губах играла полусумасшедшая улыбка…
Он обхватил ее колени, и Джози почувствовала, что он весь горит.
– Что с вами? – произнесла она испуганно и попыталась погладить его по голове. Волосы, обычно такие шелковистые, сейчас намокли и сбились от засохших на них пота и крови.
– Дж-ж-жо-о-о-з-зи, п-про-сти-те ме-ня… Я из-з-зм-м-а-ар-рал в-ва-а-с с-св-воей к-кр-ро-вью…
– Что за глупости вы говорите?! Немедленно ложитесь в постель, а я посылаю за доктором! – если честно, она не знала, что и делать. Но она видела, как ему плохо, и ей было очень жаль его.
Он помотал головой, заявив, что он грязный и что доктора ему не нужно, и испросил разрешения умереть у ее ног.
– Нет, нет! – закричала она. – Вы не должны умирать! Я не хочу!
И, обхватив его за шею, она начала покрывать лицо мужа поцелуями, захлебываясь слезами.
Он обнял ее с поразительной нежностью и прошептал уже спокойно:
– Благодарю вас, моя богиня.
– Нет же! Вас надо уложить в постель и лечить! – она рвалась позвать доктора. Но Ричард лишь крепче прижимал ее к себе и прятал лицо в волосах, шепча:
– Не надо! Ты – мое благодатное лекарство, мой цветочек! Просто полежи со мной, а к утру все будет в порядке.
Она кивнула, и они улеглись вместе: Ричард, правда, на самый край, свесив ноги в обуви: Джози забралась к нему под бок, обняла за шею, положила голову на плечо. Ее всю трясло.
– Что с вами случилось, Ричард?!
Он чуть повернулся, нежно поцеловал в волосы и стал укачивать:
– Тише-тише, мой цветочек. Все хорошо. Маленьким прекрасным цветочкам нужно спать… Сейчас я расскажу сказку, и вы уснете. Итак, есть прекрасный сад. В нем растут самые удивительные и диковинные цветы на земле. Но цветы так хрупки и нежны, что их легко погубить. Поэтому их охраняют Садовники…
Его красивый бархатный голос обволакивал, убаюкивал, уносил в тот самый дивный сад. Дыхание Джози выровнялось, и она уснула.

До чего же странный сон ей приснился вчера. Будто Ричард был весь изранен, словно сражался с демонами. Она тряхнула головой, отгоняя дурные мысли, и осмотрела комнату. Все было на своих местах и в полном порядке. На тумбочке у кровати привычно дымил ароматный кофе и благоухали три розы. Да, там, во сне, он говорил, что испачкал ее сорочку. Но нет, все чисто. Значит, точно сон. Она с облегчением вздохнула и вызвала Клодин, чтобы приступить к утреннему туалету.
Через некоторое время она спустилась в кабинет. Сегодня она собиралась во всей красе продемонстрировать прекраснодушие своей героини, после чего читатели должны были полюбить ее еще сильнее.
И еще – она решила вторгнуться на территорию Ричарда. Он к ней заходит же, читает ее историю, даже занудствует. Вот и она пойдет, посмотрит, что он делает, и станет вредничать.
В кабинете она застала Ричарда за работой: он разложил на столе какие-то книги, карты и что-то чертил. Одет он был, по своему обыкновению, в светлое. Костюм, как всегда, идеально сидел на его стройной фигуре, а голубой шейный платок шел к ярким глазам. Ричард был гладко выбрит и аккуратно причесан. В общем, все как всегда.
Джози подошла ближе, с твердым намерением поехидничать, но тут бросила взгляд на чертеж и замерла. Среди восьми указывающих в разные стороны стрелок извивалась линия. И ложилась она так, что общий вид чертежа походил на… цветок.
– Что это? – спросила она, и глаза ее сияли детским восторгом: она и представить себе не могла, что такая унылая вещь, как график, может быть столь красивой.
Ричард повернулся к ней и посмотрел с легкой улыбкой. Затем обнял за талию и притянул к себе. Приподнял, жарко поцеловал в губы и посадил на край стола, но так, чтобы она не мешала его работе.
– Это, ангел мой, – ответил он, завершив все манипуляции с нею, – называется роза ветров.
– Роза! Ах, как чудесно!
– Да, Джози, роза, как и лилия, – цветы символические. Они встречаются в литературе, философии, в различных религиях, в геральдике и даже, как видите, в географии…
– Словно весь мир – это сад. И все в нем общее – через цветы! – восторженно сказала она.
Ричард посмотрел на нее сияющими глазами:
– О, радость моя, вы не устаете меня удивлять!
Она склонила голову набок и, придав своему взгляду лукавства, спросила:
– А вы подарите мне когда-нибудь розу ветров?
Ричард искренне удивился:
– Зачем она вам, ангел мой?
– Ну… я бы вплела ее в волосы…
Теперь уже его взгляд вспыхнул восторгом:
– Раз так, я подарю вам все розы ветров, что есть на земле!
– Тогда… я тоже… – она что-то вспомнила и спрыгнула со стола: – Я сейчас!
Как же она забыла! Вчера они с матушкой гуляли по магазинам, и в одной из швейных лавок мать заметила черепаховые пяльцы.
– Ты должна непременно купить их! – провозгласила леди Эддингтон.
– Но, маменька, ты же знаешь, как я неумела в вышивании? – напомнила Джози.
– Тебе необязательно быть в этом умелой, – возразила та. – Понимаешь, милая, для глаз мужчины нет более приятного зрелища, чем его жена за рукоделием. Тебе стоит попробовать!
После этого они купили пяльцы, полотно, разноцветный шелк и иглы. И вот сейчас Джози сложила все эти сокровища в кокетливую корзинку и вернулась в кабинет.
Она уселась неподалеку от Ричарда на маленькую скамеечку, что стояла здесь, но не использовалась. Расправила подол своего скромного, но очень элегантного сливового цвета платья, и достала рукоделие.
Ричард продолжал работать, поглядывая на нее лишь краем глаза. Но когда она, уколов пальчик, вскрикнула, он вздрогнул и тут же оказался рядом. Подул на пальчик, лизнул его. И наконец заметил ее старания – перепутанные, торчавшие во все стороны нитки, должно быть, означали рисунок.
– Могу ли полюбопытствовать, ангел мой, что вы такое делаете? – насмешливо произнес он.
Она вскинула на него глаза и совершенно серьезно ответила:
– Намереваюсь вышить вам платок…
И заметила, как насмешливость сползла с его лица. Он опустился рядом с ней на колени и трепетно обнял.
– Дж-жози, в-вы ш-шье-т-те д-для м-меня? – пробормотал он.
– Да, правда, я не умею хорошо, – честно ответила она, чувствуя его обожающий взгляд.
– Н-не н-на-д-до х-хо-р-ро-ш-шо! – его колотило от счастья и благодарности: Джози мастерит что-то для него! Он не знал, что делать с таким ценным подарком судьбы. Аккуратно взяв иглу из ее пальчиков, он принялся осыпать их поцелуями.
– Ведь жена должна вышивать платки своему мужу? – вспомнила Джози материнские слова.
– Т-толь-к-ко, ес-сли х-хо-ч-че-т-т…
– Ну так я хочу.
– П-про-с-с-ти-т-те, ч-что я заи-и-к-ка-а-юсь…
– Глупый! Глупый! Но какой же вы глупый! – вскричала она и, потянувшись к нему, поцеловала в губы.
Он же отозвался, сильнее обнимая ее. Тоненькая талия Джози изогнулась под его руками, как стебелек цветка.
Он переключился на ее личико. Она млела и таяла от этих ласк. Он подхватил ее и усадил на стол. Сегодня они избавляли друг друга от одежды медленно. Он зацеловывал каждый открывающийся сантиметр ее кожи, ее пальчики порхали по его телу. Их ласки становились все более чувственными.
– Ричард! Ричард! О, привяжите меня!
Он завел ей руки за голову и привязал снятым с ее же шейки шелковым платком к массивной ручке шкафа за ними. Она сладостно изогнулась. Ее розовые соски уставились вверх. Он вошел, заставив ее судорожно вздохнуть, и начал размеренно двигаться, скользя ладонями по идеальным изгибам ее хрупкого тела. В этот раз нежность, смешиваясь со страстью, пьянила их обоих, унося к вершинам наслаждения… Но Джози не могла понять, почему его поцелуи горчат обреченностью, а ласки похожи на истерику. Толчки становились все порывистее, судорожнее. Она кожей ощущала странную безнадежность, исходившую от него. И, как в том сне, где он был раненым, старалась целовать его все нежнее… Но это почему-то не укрощало, а лишь будило его ярость.
Пика они достигли вместе. Он убрал путы, лизнул линии, оставшиеся на запястьях, привлек к себе. Некоторое время они не шевелились. Потом Ричард заговорил:
– Вы сегодня были невероятно щедры.
– Это потому, что вы плачете, там, внутри… – она приложила ладошку к его груди.
Он перехватил ее руку и поцеловал.
– Это называется эмпатией, Джози, – губы перебрались на ее шейку, заставляя подставляться под ласки, – умение чувствовать партнера. Вы – чудо, любовь моя!
Наконец они разомкнули объятия и стали одевать друг друга, что оказалось сложнее, чем раздевать.
– Когда вы говорили про цветы, вы забыли про гибискус… Я видела его в саду у вашей тетушки… – наконец, вернувшись к шитью, сказала Джози.
– О, этот цветок во многих традициях обозначает совершенство… – тут же отозвался Ричард.
– Тогда, – задирая хорошенький носик, промолвила Джози, – я требую, чтобы вы отныне звали меня Гибискусом.
Ричард нежно улыбнулся и ответил с шутливым поклоном:
– Слушаюсь и повинуюсь. – И тут же добавил, будто спохватившись: – Пока вы спали, принесли письмо. Нас приглашают на свадьбу к одному моему другу…
– О! – обрадованно закричала Джози и захлопала в ладоши: – Мы едем! Едем! Едем!
– Ну, конечно же, – улыбнулся Ричард. – Вам понравиться Лланруст в это время года…

Глава 11. Им очень страшен белый – звоном колоколов…

Северный Уэльс, вольный город Лланруст, 1878 год 
То была небольшая комната с окнами от пола до потолка. Мифэнви стояла и смотрела сейчас в одно из них, наблюдая за перемигиванием звезд.
Колдер подошел сзади и положил ей ладони на плечи. Сегодня его невеста надела удивительно шедшее ей светло-зеленое переливчатое платье с декольте. И Колдер готов был расцеловать модисток, сшивших этот наряд: ведь он мог любоваться шейкой, ключицами, плечами… и веснушками.
Мифэнви недовольно сбросила его руки, обернулась и посмотрела строго.
– Не смейте подходить ко мне, а уж тем более касаться! – строго и холодно проговорила она. – Я склонна подозревать вас в сговоре с моим отцом.
Колдер сложил руки на груди и ухмыльнулся:
– Вот как, а я-то думал, вы будете мне благодарны. Он же намеревался отдать вас за первого встречного.
– Вы хуже первого встречного, потому что знаете мои обстоятельства, – ее щеки и глаза горели от гнева. – Поэтому логично предположить, что вы все могли просчитать.
– Вас послушаешь – так я и смерть Пола подстроил! – в сердцах воскликнул он.
– А мне стоит начинать так думать? – Гнев переходил в бешенство: как он может шутить такими вещами!
– Ну, разумеется, а как же еще! – Колдеру в этот момент было плевать, что он может быть услышанным. Хотя это представлялось скорее невозможным: оркестр нынче явно в ударе, оттого играет нарочито громко. – Мрачный тип, живущий в черном замке! Да еще маг и алхимик! Разве можно ожидать чего-то иного от такого чудовища?!
– Я знаю, что сейчас в вас говорят боль и обида, – Мифэнви тут же смягчилась и протянула ему руку, которую Колдер тотчас же схватил и прижал к груди. – Но вы и меня поймите: такое коварство от родного отца! А вы?! Вы же знаете, что я поклялась в верности вашему брату и не собираюсь предавать свои обеты!
– Не позволю! – он нахмурился, но руки ее не выпустил. – Я не позволю вам хоронить себя! Вы станете моей женой, даже если мне придется тащить вас под венец силком!
Она отняла руку и посмотрела на него возмущенно:
– Колдер, если вы так поступите, я возненавижу вас! – и голос ее, обычно тихий, сейчас звенел.
Он ухмыльнулся самодовольно, дернул ее на себя и, поймав, сказал:
– Все дело в том, Мифэнви, что, выбирая между вашей дружбой и вашей ненавистью, я выберу ненависть.
Он скользнул ладонью по ее осиной талии. Поднялся вверх, слегка сжал ее маленькие груди, провел по шее, приподнял подбородок. Ее глаза грозно сверкали. Настоящая принцесса.
Колдер хотел ее. Тем более что она и так была уже его; ее папаша столь громко, настойчиво и бескомпромиссно объявлял: эта свадьба – дело решенное, что венчание при таком раскладе становилось простой формальностью. Но Мифэнви уперлась ему в грудь своими узенькими ладошками, протестуя и отталкивая.
– Прекратите, Колдер. Вы же не поступите так со мной?
– Что заставляет вас думать, будто я остановлюсь? – прошептал он, наклоняясь и касаясь ее губ легким дразнящим поцелуем.
– Вера в вашу порядочность.
– Сомнительный довод. Вы знаете меня слишком мало, чтобы так слепо доверять, – и, словно подтверждая свои слова, обвел линию ее декольте, норовя просунуть пальцы под ткань лифа.
Она глубоко и несколько нервно вздохнула. Прикрыла глаза, успокаиваясь. И наконец проговорила, глядя в пол:
– Вы, безусловно, легко сможете меня сломать. Но хорош вы будете тогда, как Смотритель Сада? Да и потом, сломанные цветы долго не живут.
Он оставил ее. Отошел, уперся лбом в стену, сжал кулаки.
– А если… если я стану вас умолять… – прошептал он, задыхаясь. – Если буду ползать за вами на коленях?
Она покачала головой:
– Тогда я стану вас жалеть, а жалость – хуже дружбы.
Он расхохотался, будто разразился лаем.
Мифэнви хотелось убежать, заткнув уши. Но она не имела права. И зачем только она послушалась Пола и пыталась ему понравиться?! А теперь у него нет больше никого, кроме нее, в целом мире. Разве она имеет право бросить его? Она подошла, обняла изломанную горем фигуру Колдера, прижалась щекой к спине.
– Не смейте! – прорычал он, как раненый зверь. – Не смейте меня жалеть!
– Сейчас я не жалею. Просто хочу успокоить. Ведь вы мне дороги, очень дороги. Намного больше, чем брат покойного мужа. Намного больше, чем друг. Но я не влюблена в вас… – Мифэнви перевела дыхание: она всегда очень стеснялась, когда говорила о чувствах. – Но я… я думаю… вместе мы… могли бы научиться!
Он повернулся, теперь они поменялись местами: Колдер бережно заключил в кольцо рук ее хрупкую фигурку. Так они простояли несколько мгновений, потом она взяла его за руку и сказала:
– Идемте!
– Куда?
– На наш первый урок любви.
– Но вы ведь еще не моя жена?
– Я стану ею совсем скоро – у отца, похоже, тут все готово. А вам я нужна сегодня. – Ее щеки пылали, она прятала глаза. По тоненькой фигурке пробегала дрожь.
Колдер ощутил такой прилив нежности, что едва ли не рухнул к ее ногам, вымаливая прощение за свои резкие слова. Он поднес ее руку к губам, осторожно и даже церемонно поцеловал.
– Я недостоин вас, – прошептал он, прикрывая глаза.
– Не говорите так, – Она коснулась его щеки. – Уж поверьте, мы с вами вполне стоим друг друга.
Он светло улыбнулся ей.
– Вы, безусловно, нужны мне. Но я не хочу обворовывать себя и вас. Наша брачная ночь будет первой.
Мифэнви спрятала пылающее личико в ладонях.
– Почему вы передумали и решили нарушить клятву? – неуверенно проговорил Колдер.
– Перед Полом я уж как-нибудь извинюсь, но мне не перед кем будет извиняться, если я заставлю вас страдать, – тихо проговорила она.
Колдер приподнял ее и нежно поцеловал. Ей пришлось ухватиться за его плечи. Их глаза сияли, и мир вокруг заискрился и замерцал, чего не случалось уже долгих три года.
Они взялись за руки, переплетя пальцы, и пошли в сторону бальной залы… И Мифэнви, наблюдая, как Колдер приноравливает свои, обычно широкие шаги к ее шажкам, скользя взглядом по его чеканному профилю, пообещала себе обязательно полюбить его.
– Все вальсы отдаю вам, – сказала она.
– Тогда сегодня будут только вальсы, – с улыбкой отозвался он.
Они собирались уже влиться в праздник и наслаждаться танцами, когда, словно из воздуха, перед ними очутилась Латоя:
– Нам надо поговорить! – вскричала она.
Мифэнви, полуобернувшись к Колдеру, по лицу которого разливался гнев, осторожно вынула руку из его ладони и проговорила:
– Думаю, мне не составит труда побеседовать. Ждите меня, Колдер, и будьте готовы к тому, что я не танцевала целых три года!
Колдер сдержался, поцеловал руку Мифэнви и ушел, оставив молодых женщин наедине.
Латоя, дождавшись, чтобы кузен отошел подальше, тут же набросилась на Мифэнви:
– Я – твоя гостья, а ты совсем не заботишься обо мне! – она разгневанно топнула ножкой.
– О чем ты? – Мифэнви приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы не раздражаться.
– Ох, да не прикидывайся! Вы тут с Колдером развлекаетесь! А я сижу, скучаю! И знаешь почему? Потому что в этом платье, – она приподняла и растянула юбку, потряся ей, – меня принимают за твою горничную! И относятся ко мне соответственно!
– Прости, – Мифэнви и впрямь было стыдно, что все так обернулось в отношении Латои. – Я сейчас же распоряжусь, чтобы тебе подыскали что-нибудь приличное.
– Уж будь добра! Да, и еще – пусть твой отец даст моему Аарону какую-нибудь должность у себя при дворе. Тогда я стану придворной! – Похоже, Латоя уже все продумала наперед.
– А вот этого я делать не стану! При дворе моего отца и так хватает случайных людей, – негромко, но решительно возразила Мифэнви.
– Ну не могу же я, одна из Грэнвиллов, выйти замуж за простого коммерсанта! – взъярилась Латоя.
– Происхождение чувствам не помеха. Я в свое время вышла за бастарда, будучи, как меня тут называют, наследной принцессой. И если бы судьба предоставила мне начать все заново, я бы сделала то же самое. Поэтому, если у тебя больше нет ко мне претензий, я бы хотела вернуться к Колдеру, – и, чинно раскланявшись, направилась от Латои прочь.
…А потом они танцевали, танцевали, танцевали. Музыка, что лилась на них, звала и пьянила, казалась космической, и они кружились среди самых звезд.
В ту ночь ей впервые приснился другой мужчина, а нечеткий образ Пола растаял совсем, но она не чувствовала себя предательницей…

Гости, казалось, съехались со всей Англии. Если первая ее свадьба была более чем тихой – отец тогда благословил ее и посчитал на том свою миссию законченной, – то эта обещала прогрохотать на все королевство. Мифэнви происходившее крайне смущало: она не привыкла быть в центре внимания.
Не все гости нравились, кое-кого и вовсе не хотелось бы видеть. Но светский этикет требовал, чтобы она всем улыбалась и благодарила за визит. Спасало лишь то, что рядом был Колдер.
– Вот поэтому-то я и не люблю приемы, – ворчал он, сжимая ладошку своей невесты и раскланиваясь с очередными прибывшими.
Лишь один раз лицо его просветлело, и он, столь негостеприимный, расплылся в улыбке – когда в зал вошла одна молодая пара.
Мифэнви тотчас же обратила на них внимание: высокий, элегантно одетый мужчина в очках держал за руку миниатюрную и ослепительно прекрасную юную женщину. Сияние окружало их, но не то яркое и брызжущее, коим лучатся страстно влюбленные, а другое – теплее и спокойнее, порождаемое предначертанностью. Эти двое были такими разными: она держалась легко и непринужденно, и каждое ее движение говорило о том, что для нее балы и приемы – привычная среда обитания; он же, наоборот, был несколько отстраненным и неуверенным в себе, чувствовалось, что подобные мероприятия тяжелы для него. Чем-то необъяснимым эти двое отличались от большинства пар. И Мифэнви даже пожалела, что обязанности хозяйки пока мешают им познакомиться покороче, но пообещала себе исправить ситуацию в самое ближайшее время.
Но осуществить задуманное так быстро было не суждено. Мифэнви затянул круговорот предсвадебных хлопот: Дориан Пятый желал грандиозного праздника, и дочери приходилось все время быть рядом, чтобы охлаждать его горячую голову.
Мифэнви почти ничего не ела, плохо спала. За последние три года она совершенно отвыкла от этой суеты и теперь страдала почти физически. К счастью, недолго.
…Вот и заветное утро. Служанки внесли ее роскошное платье. Она ступила из ванной на мягкий ковер и, обнаженная, поглядела на себя в зеркало. Солнце тоже разглядывало и улыбалось, кутая в свое золото. Сегодня ее жизнь изменится навсегда. Ей немного страшно и счастливо.
Платье из бледно-голубой камки, покрытое тюлем, расшитым голубым бисером, сидело идеально. В волосах красовался венок из цветов льна, а длинная фата из бенгалина, окутывала таинственным флером, делая похожей на легкокрылую фею.
Дориан Пятый, ожидавший дочь в холле, даже всплакнул, увидев ее.
– Как жаль, что твоя матушка, светлая ей память, сейчас не видит тебя! Ты так же хороша, как она в день нашей свадьбы! – и отец порывисто сжал дочь в объятиях, хлюпнув носом.
Мифэнви трепетала. У нее была причина не любить свадьбы. Колдер ждал ее у алтаря и заметно нервничал. Успокоился лишь тогда, когда тонкая ладонь невесты легла в его ладонь. Он пожал ее, нежно, но все-таки ощутимо, должно быть, убеждая себя: это не сон! Мифэнви зарумянилась, ласково улыбнулась ему и второй раз в своей жизни принесла брачные клятвы.
На выходе из церкви она вцепилась в лацканы черного фрака своего мужа и прошептала:
– Никогда не отпускай меня!
Колдер подхватил ее на руки, крепко прижал к себе и проговорил в ухо:
– Теперь не отпущу – даже если будешь просить!
То, что происходило дальше, она воспринимала как в полусне. Все ее существо ждало главного таинства этой церемонии: таинства, которое делает женщину и мужчину мужем и женой уже на вселенском уровне.
Колдер чувствовал ее волнение и всячески старался ободрить. Она тоже понимала, что он до конца не верит в реальность происходящего. И была благодарна ему – за терпение, чуткость и сияющий взгляд.
Она хорошо образованна, в том числе и по части естественных наук, а потому сведуща в теории альковных дел. И раньше, еще до первого замужества, книги, особенно истории о вечной любви – такие как «Ромео и Джульетта», или «Тристан и Изольда», волновали ее буквально до потных ладошек. Потом ее волновали и поцелуи, и прикосновения Пола. Но после его смерти она запретила себе желать. И ей казалось, что больше ничто и никогда не сможет пробудить в ней чувственность. До той поры, пока Колдер не поцеловал ее в лаборатории. Тогда все барьеры пали, ибо не хотелось, чтобы это заканчивалось. Хотелось, чтобы ласки становились все более интимными. Лишь печальное известие о здоровье отца уберегло ее в ту ночь от грешных снов.
В спальню Колдер принес ее на руках и бережно положил на кровать. Мифэнви залилась краской. Он опустился рядом на колени, взял ладонь и стал жарко целовать. Мифэнви приподнялась, провела чуть вздрагивающими пальчиками по его темным, как ночь, волосам и проговорила:
– Что бы это значило, милорд? Неужели вы не собираетесь делить со мной ложе и уклоняетесь от исполнения супружеского долга?
– Миледи, а вы уверены, что вправду хотите этого?
– Есть только один способ это проверить, – и потянулась к нему за поцелуем.
А потом был другой, третий, все страстнее и ярче. До головокружения. До невозможности дышать. И множество еще, на каждый сантиметр кожи, высвободившейся из одежд.
Они уже оба были обнажены, когда она спросила:
– Ты не станешь гасить свечи?
– Нет, – ответил он, – я хочу видеть тебя.
– Я тоже, – прошептала она, позволяя уложить себя на подушки.
И открывающееся зрелище очень нравилось обоим.
Потом Мифэнви прикрыла глаза и полностью отдалась во власть его рук, его губ. Она боялась пошевелиться, чтобы ненароком не упустить хоть малейшее из ощущений. Когда он начал целовать ее ступню, покусывая пальчики, она тихо застонала от необыкновенной интимности и чувственности этой ласки. Затем Колдер подложил ей под бедра подушку, развел ноги и… приник к ее розовому бутончику.
– Ах… что… что ты творишь? – Ее голос срывался на всхлипы.
– Тебе неприятно? – Он остановился, и она недовольно заерзала.
– Нет… это потрясающе… продолжай…
И он не заставил ее повторять дважды. То было неземное наслаждение, сладостная истома, совершенный экстаз. Она запрокинула руки, чуть прогнулась и рухнула в бездну удовольствия…
Но тут блаженство сменилось пронзительной резкой, болью, когда он вошел в нее… Сознание не выдержало таких перепадов, и она провалилась во тьму…
То было лишь секундное помутнение, но его хватило, чтобы Колдер, побледнев как полотно, слетел с нее.
Когда она открыла глаза, он целовал ее руки, бормотал что-то про то, что он чурбан и умолял простить его…
Она поднялась, обвила руками его шею и прошептала:
– Глупый! Не смей винить себя за то, что природа сделала меня такой неженкой, – она взяла в ладони его лицо, заглянула в его глаза, что полнились сейчас виной и раскаянием, и добавила сколько могла уверенно: – Мне будет больно. И я вряд ли получу удовольствие. Но я хочу стать твоей женщиной. А разве ты не хочешь того же?
– Ты еще чудеснее, чем я воображал себе, – ответил он, прерывисто вздохнув.
Она вновь опустилась на подушки, увлекая его за собой…

Утро еще сонно щурилось, а солнечные зайчики уже резвились, скача по лицу, плечам, маленькой груди Мифэнви. Им очень нравились ее веснушки. Колдер гонял шалунов ревнивыми поцелуями. Наконец золотисто-рыжие ресницы затрепетали, и Мифэнви открыла глаза. Сейчас они лучили тот дивный, мудро-женский свет, который говорит о состоявшемся таинстве познания.
Колдер почувствовал легкое головокружение от необычной красоты этого взгляда. Он наклонился, нежно поцеловал ее в шейку и спросил:
– Как ты? А то я боюсь, не перестарался ли вчера?
– Я гораздо лучше, чем ожидала, – она обняла его и потерлась носиком об его нос. – Более того, как прилежная ученица, желаю закрепить урок. Например, сегодня после завтрака? – Она залилась краской смущения, пораженная собственной смелостью.
– О, тогда я, как строгий учитель, взыщу с тебя по полной, – ответил он, нежно улыбнувшись.
Они весело рассмеялись, а после Колдер подхватил ее на руки и отнес в ванну.
Погрузившись в ароматную пену, она позволила себе судорожно вздохнуть: внизу живота болело, потому что он  был слишком большим для нее. Но сейчас, когда мыло защипало, попав внутрь, Мифэнви лишь улыбнулась. Все-таки в этих ощущениях, пусть и не совсем приятных, было нечто глубинное и предвечное, говорившее о том, что теперь она расцвела по-настоящему и цветение это обещает быть восхитительным.
За завтраком они не упускали случая нащупать руки друг друга и переплести пальцы и пропускали мимо ушей большую часть разговора. К тому же вкус еды почти не ощущался. Они жаждали лишь вкуса поцелуев.
Едва пригубив от роскошных яств, приготовленных специально по случаю свадьбы, Колдер и Мифэнви вежливо и смущенно раскланялись с теми, кто еще сидел за столом, и выскочили в коридор.
Мифэнви потащила его за собой, и Колдер удивлялся, откуда в ней столько силы.

То был старый застекленный павильон в конце аллеи.
– Я любила прятаться здесь с книжкой, – сказала она, заводя мужа внутрь. Тут все было по-старому и пахло детством. Она подошла к оттоманке, присела на нее и, залившись краской и глядя в пол, произнесла: – Я хотела бы поселить здесь новые воспоминания.
Колдер опустился рядом, и вскоре ее стоны и вскрики вплелись в перешептывание здешних шорохов.
А потом они бродили, взявшись за руки, без цели и смысла, перебрасываясь короткими, обрывочными, одним им понятными фразами и смеясь.
Они оказались в самом запущенном уголке сада. Мифэнви пошутила, что здесь давно требуется пригляд опытного смотрителя. Колдер согласился. Потом, усадив ее на старое поваленное дерево, стал рассказывать, как бы следовало перепланировать этот участок. Они даже поспорили немного, а потом…
Дин-дон, дин-дон… 
Колокольчик плакал горестно.
Колдер подобрался и побледнел.
– Я не хочу, чтобы ты это видела.
Она вспомнила, что он говорил о демонической сути Садовников, и упрямо помотала головой:
– Я твоя жена! Я хочу знать о тебе все! Какими бы жуткими не были твои тайны!
– Хорошо, – ответил Колдер, и черные пламенеющие крылья распахнулись за его спиной.

…Он будто соткался из воздуха. Стоял и смотрел на них осуждающе, бормоча:
– Как вы могли со мной так поступить?
Бесплотный и бледный.
Мифэнви закрыла рот руками, чтобы не кричать.
Колдер опустил свой клинок из вороненой стали.
Но у призрака вдруг выросли руки. Целый лес! Они ринулись к вероломному брату. И Мифэнви, вскочив, с криком: – Нет! Пол, не смей! Я не позволю! – бросилась между ними. И полыхнула ярко-ярко, так, что призрак тут же разлетелся в клочья, как любая тьма при появлении солнца.

Глава 12. Лишь для тебя хочу цвести

Дорога в Лланруст, 1878 год 
Джози любила путешествия. Ведь они неизменно означали новые города, которые ей предстояло покорить и уложить к своим прелестным ножкам. И она жаждала этого добавления к своему списку побед, как исследователи желают открытий.
Сейчас, возбужденная предстоящим перфомансом, она сидела на коленях у Ричарда в их экипаже и строила завоевательские планы.
– Они в этом своем Лланрусте должны полюбить меня и возвести на пьедестал, – говорила она.
– Всенепременнейше, ангел мой. Иначе Лланруст будет считаться городом слепцов, – отвечал он, обнимая ее трепетно, но крепко.
– Правда-правда! – обрадовалась Джози.
– Ну конечно, я лично напишу по этому поводу эссе и опубликую его во всех журналах, – Ричард притянул ее к себе еще ближе, захватил губами мочку ее ушка и стал посасывать.
По телу Джози пробежала дрожь.
– Вы невозможный! – хныкнула она, наклоняя голову. – Я говорю о таких серьезных вещах! А вы?
– А я? – его руки теперь скользили по ее талии, а губы обжигали поцелуями нежную шейку.
– А вы! Ах-х… Вы мешаете мне думать! – То, что он не спешил избавлять ее от этого тесного корсажа, казалось предательством.
– Ангел мой, немедленно прекращайте эту затею с думаньем, а то страшно подумать, до чего додумаетесь! – воскликнул он в притворном ужасе.
Она недовольно хмыкнула и, надменно вздернув носик, произнесла тоном королевы:
– Однажды вы дозанудствуетесь, что я вас брошу!
Ричард порывисто, сильно, крест-накрест обнял ее и уткнулся ей в спину.
– Лучше убейте сразу, это будет гуманнее! – пробормотал он упавшим голосом.
Она не любила, когда он говорил словами, значение которых было ей не совсем понятно. Поэтому обиделась и отсела на другую скамью, уставившись в окно.
Ричард откинулся в тень, чтобы она не видела его глаз. Впрочем, она и не стремилась видеть.
Так они и просидели в молчании до самого Лланруста.

Северный Уэльс, вольный город Лланруст 
Дворец Дориана Пятого был пышно украшен и освещен множеством огней. Джози уже не терпелось пройтись по главной лестнице и очутиться в центре этого великолепия. Она протянула руки к Ричарду и потребовала, чтобы он немедленно ссадил ее. Он и впрямь приподнял ее за талию, на которой его ладони смыкались в кольцо, но опускать на землю не спешил. Ей пришлось обхватить его за плечи. Их лица сейчас были на одном уровне.
– Чего вы добиваетесь? – рассердилась Джози.
– Чтобы вы были честны со мной, – он прижал ее к стенке кареты и жадно приник к ее губам. Она мгновенно ответила ему. Задыхаясь. Выстанывая его имя. Путаясь пальцами в волосах. Он прервал поцелуй так же резко, как начал, поставив ее наконец на землю.
Хорошо, что здесь, на каретной стоянке, было пустынно.
– А разве я нечестна? – искренне удивилась она.
– Вы стонете и изгибаетесь в моих объятиях от удовольствия, но при этом все время твердите, как я вам противен. Это, по-вашему, честность? – говорил он спокойно и даже несколько грустно, но тон его был осуждающим.
– Я не стану растолковывать вам такие очевидные вещи! – Она смерила его гневным взглядом, затем развернулась и пошла в сторону дворца.
Он догнал ее и взял за руку. Она не стала протестовать. В холл они вошли вместе.
О принцессе Лланруста Джози когда-то слышала. Около трех лет назад в свете недолго говорили о том, что, мол, она вышла замуж за какого-то господина с весьма скандальным прошлым. Но сама та история содержала мало пикантного и посему вскоре забылась.
И вот теперь Джози рассматривала ее вволю. И это принцесса?! Худоба, рыжая, в веснушках, с жалкой грудью! «Дурнушка!» – отметила про себя Джози и любезно протянула той руку.
Мужчина, что стоял рядом с этой принцессой-дурнушкой, и вовсе вызвал у Джози приступ паники: ведь он одновременно был столь притягательным и столь отталкивающим. А Джози не любила неопределенность.
Потом камердинер, важный, будто это он сам – правитель Лланруста, проводил их в роскошные апартаменты. Он имел особое распоряжение на их счет. Потом их покои наводнили служанки, помогавшие занести и расставить обширный багаж Джози. Наблюдая за ними, она замечала, что те бросают странные взгляды на Ричарда, что стоял у стены и, сложив руки на груди, равнодушно смотрел на происходящее. И Джози не нравилось такое внимание чужих женщин к ее мужу. Но главное, ей не нравились те чувства, которые оно вызывало в ней.
Поэтому Джози поспешила выпроводить их всех и тогда обратилась к Ричарду.
– Вы поможете мне снять это нудное дорожное платье? – капризно попрсила она.
Он отлип от стены, подошел к ней сзади, положил руки на талию и сказал:
– Разумеется, а заодно мы продолжим беседу о честности.
Беседа вышла очень горячей и насыщенной.

Казалось, сюда и впрямь съехался весь свет. Во всяком случае, у Джози создавалось впечатление, что она и не покидала Лондон. Она стояла, опершись на выступ одной из ниш, наслаждалась прохладой, которую струил фонтанчик с херувимами, и скучала. Ричард неподалеку разговаривал с каким-то господином, более похожим на взъерошенную моль, определила для себя Джози. Терзаться над дилеммой: бывает ли моль таковой, она, разумеется, не стала. К тому, о чем Ричард разговаривал со своим собеседником, не прислушивалась, и без того знала – это занудно и тоскливо. И когда она была уже в шаге от того, чтобы расплакаться, появился ее спаситель.
Из всей Ричардовой родни Саймон Брандуэн импонировал ей больше всех. Он был галантен, мил, обходителен, приятен внешне и к тому же виконт. А сейчас она тем более была готова броситься ему на шею.
– Ах, кузен Саймон! Сама судьба послала мне вас! – Джози протянула ему свою изящную ручку, затянутую в длинную серебристую перчатку в тон платья.
– Я тоже несказанно рад видеть вас, кузина! – склонился над ее рукой Саймон.
– Ах! Мне стоило бы назначить вас своим чичисбеем и потребовать, чтобы вы похитили меня отсюда! – проговорила она громким взволнованным шепотом.
Но тут на ее тонкий стан легла сильная ладонь: Ричард по-хозяйски привлек ее к себе и прожег взглядом Саймона. Тот явно поежился.
– Дорогой Саймон, – тихий голос Ричарда был сейчас полон ярости, – мы с Джози вынуждены извиниться перед тобой, но у нас внезапно появились срочные дела. Поэтому разреши откланяться!
С этими словами он утащил свою прелестную женушку в сторону находившегося рядом зимнего сада.
– Ричард! – зло шикала Джози, осознавая, какими их провожают взглядами. – Вы ведете себя по-дикарски! У меня же синяки будут от вашей хватки!
Когда они скрылись из виду в зарослях олеандров, он обернулся и, схватив ее, страстно прижал к себе:
– Моя! Только моя! – горячечно шептал он между полубезумными поцелуями, которыми осыпал ее шею и плечи. – Не позволю никому из них даже прикоснуться!
Его объятия стали нежнее, но в прикосновениях по-прежнему были истерика и надлом. Джози вновь испугалась. Она обнимала его, ластилась котенком, проводила по волосам вздрагивающими пальчиками…
– Давайте больше не пойдем в зал, – вдруг предложила она.
– Но вечер же в самом разгаре! Я больше не оставлю вас ни на миг! Будем танцевать! – Ричарда ошарашило ее заявление.
Но она упрямо помотала головой.
– Я внезапно поняла, что очень устала с дороги и буквально валюсь с ног! – Она по-детски, чуть хныкнув, протянула к нему руки, и Ричард тотчас же подхватил ее. – Да еще и туфли эти дурацкие жмут, – она уткнулась ему в шею, пряча улыбку.
По необъяснимой для нее причине ей самой становилось спокойнее, когда он возвращался в свое размеренное состояние. Тот, другой Ричард, плачущий глубоко внутри, пугал ее. Рядом с ним было больно.
В эту ночь, изнывая под его страстными, чуть грубоватыми ласками, она шептала:
– Ваша! Только ваша!

Свадебный день прошел для нее, как в угаре. Еще бы, ведь на этом празднике безраздельно царила Мифэнви. А ее, прекрасную Джози, никто не замечал.
К тому же свадьбы угнетали ее. Слишком живо вспоминалась собственная, а это влекло за собой лишь меланхолию и хандру.
Хорошо хоть Ричард был рядом. Сжимал ладошку, подбадривал, иронизировал как всегда. Но в самой глубине его взгляда, за ярко-синими смешинками, Джози замечала боль и вину. И подумала вдруг: а каково ему чувствовать себя самым большим ее разочарованием? И на какой-то миг у нее даже перехватило дыхание от одной только мысли об этом.
Джози попыталась забыться в танцах, но веселье сбежало от нее и возвращаться не собиралось.
И поэтому, когда они вновь оказались в своей комнате и Ричард, упав перед ней на колени, проговорил: – П-позвольте м-мне с-сегодня б-быть н-нежным, – у него дрожали руки, а в глазах застыли осколки, и, столкнувшись с ее молчанием, он добавил почти испуганно: – Т-только о-один р-раз? – она вздохнула и согласилась.

Утро выдалось на диво солнечным, и после завтрака Ричард потащил ее погулять. Сегодня он был особенно счастливым и лучистым. И его искренняя радость согревала ее. Они шли по коридорам дворца, взявшись за руки и непринужденно болтая о пустяках, когда из-за поворота прямо на них вылетела белокурая девушка. И Джози, к ужасу и ярости, узнала в ней свою извечную соперницу – ненавистную Латою Грэнвилл. Но даже не это больше всего взбесило Джози, а то, что эта стерва Латоя, остолбенев и вовсю раскрыв свои голубые глаза, таращилась сейчас на… Ричарда!

Глава 13. И все катится клубок

Северный Уэльс, вольный город Лланруст, 1878 год 
Вспышка ослабела, и Мифэнви согнулась пополам, схватившись за грудь. Горло горело, словно она хлебнула кипятку. Перед глазами еще мельтешили разноцветные пятна, и сфокусироваться на чем-то не удавалось. Она опустилась на колени, зажмурилась и с усилием попыталась восстановить дыхание. Наконец марево развеялось, и Мифэнви увидела Колдера…
– Нет… – прошептала она, не в силах отвести взгляда от тела мужа, который словно побывал в гигантской топке. – Нет! – закричала уже громче и надрывнее.
Только не это, только не опять!
На четвереньках она подползала к нему и, прижав его обугленное тело к себе, завыла раненой волчицей…
Она упрямо твердила: нет, нет, нет, и слезы ее, кристально чистые, как вода в лесном роднике, капали на него. И там, где капала слеза, кожа приобретала нормальный цвет… Волна света пробежала по телу Колдера, словно очистив от скверны… Теперь о случившемся напоминала лишь истлевшая в клочья одежда… Наконец густые ресницы дрогнули, и ее муж открыл глаза, улыбнувшись. Его голова покоилась сейчас у нее на коленях, и он смотрел прямо на нее… Такой родной, такой красивый…
– Дурак! – сказала она, крепче обняв его. – Напугал! – и тоже улыбнулась сквозь слезы, будто солнце выглянуло из-за туч.
Он поднес к губам ее узкую, полупрозрачную ладонь и поцеловал в самый центр.
– Слезы Цветка – Живительная Роса. По народному поверью, исцеляет любые раны и даже воскрешает из мертвых. Как ты думаешь, это правда? – он продолжал целовать каждый ее пальчик, а она все так же обнимала и баюкала его.
– Ну что за глупости, – произнесла она, – живая вода, чудесное исцеление, оживление – да кто же в такое поверит!
Колдер поднялся и сел рядом, нежно обнял, высушил поцелуями слезы.
– Что это было? – спросила Мифэнви, наконец успокоившись и уткнувшись в его перемазанное сажей плечо.
– Что именно тебя интересует? – Колдер пропускал через пальцы расплавленное золото ее волос, рассыпавшихся сейчас по хрупким плечам.
– Давай начнем с меня, – сказала она с тихим вздохом.
– Я уже говорил тебе о Цветении. Оно сжигает всю тьму вокруг. И в первую очередь – таких, как я. Мне еще повезло. Вообще-то от меня и ошметков не должно было остаться.
– Вот как, – она зябко повела плечиком. – Так почему же ты… остался?
– Ты ведь кинулась защищать меня. Наверное, активировался какой-то щит. Это еще совершенно не изучено. Эх, были бы сейчас мои приборы под рукой!
– Препарировал бы меня? – Мифэнви сощурилась в его любимой манере.
– Нет, – помотал головой Колдер, – отрезал бы кой-кому болтливый язычок. Хотя… Язычок нужен для куда более приятных занятий…
Он притянул Мифэнви к себе, упер ее затылок в свой локоть и обвел языком контур ее губ. Губы тут же раскрылись, словно лепестки цветка, пропуская его внутрь, позволяя безраздельно властвовать. От его поцелуев Мифэнви таяла. Она желала большего, нежные щеки ее заалели. Колдер оторвался от нее едва ли не со стоном.
Глаза его, и так темные как ночь, сейчас и вовсе напоминали две бездны.
– Я тоже загораюсь, стоит мне лишь коснуться тебя, – прерывисто прошептал он. – Такова сила любого Цветка – ваш аромат столь упоителен, что голова идет кругом… – Он прикрыл глаза, его дыхание обжигало нежную кожу ее шеи. – Но мы не будем этого делать сейчас, только после твоего Цветения… Тебе стоит немного восстановиться…
Он слегка отстранился, встал и протянул ей руку:
– Идем, а то нас уже, наверное, заждались.
– Но твоя одежда! Что о нас подумают, если тебя увидят таким! – промолвила она, зардевшись еще сильнее.
Он ухмыльнулся:
– Завидовать будут! Но можно и так, – он проговорил какие-то слова на неизвестном языке, и клубы мрака окутали его, повиснув на плечах длинным черным плащом.
Раньше, еще в Глоум-Хилле, впервые столкнувшись с магией, Мифэнви испытывала неловкость из-за того, что позволяет ей вершиться. Но сейчас это восхищало и завораживало.
– Так значительно лучше, – сказала она, и глаза ее сияли, как кристаллы льда, пронзенные солнцем. – И да, хотела сразу сказать – мне понравились твои крылья.
На сей раз он ухмыльнулся самодовольно и чувственно.
– Думаю, ты сможешь приручить его – моего демона, – сказал Колдер. И Мифэнви согласно кивнула.
Они взялись за руки и пошли в сторону дворца.
– С Цветением мы разобрались, – вернулась к разговору Мифэнви, – но откуда взялся Пол?
– Я думаю, кто-то использовал Datúra stramónium , Дурман. Это растение рождает иллюзии и погружает разум в наркотический сон, – чуть рассеянно ответил Колдер, поглощенный размышлениями.
– Что значит «использовал»? То есть это сделал не сам Цветок? – удивилась Мифэнви.
– Как правило, Цветок, а особенно обладающий силой такого рода, нужно заставить источать аромат . Грубо говоря, чтобы Дурман или другой, подобный ему цветок, начал пахнуть , нужен некий внешний катализатор. И это – целый ритуал. Но если в него добавить несколько специальных заклятий, силу Цветка можно извлечь. Мы называем это – Похищенный Аромат. В руках опытного мага он превращается в страшное оружие. Но сделать это может только посвященный в обряды ордена. И притом посвященный – никак не ниже Мастера.
– Но зачем кому-то из Мастеров ордена делать это? – Личико Мифэнви выражало крайнюю степень изумления.
– Вопрос вопросов, – задумавшись, покачал головой Колдер. – Меня беспокоит другое: этот кто-то знал, чем можно зацепить нас с тобой. И вот это мне уже сильно не нравится.
– Что случается с Цветком, у которого похитили Аромат? – ухватилась за мелькнувшую догадку Мифэнви.
– Начинается Увядание, – вздрогнув, сказал Колдер. – И это страшно.
– Увядание проявляется как-либо внешне, в смысле – можно ли это определить по физическому состоянию девушки? – не унималась Мифэнви.
– Да, человек будет постепенно угасать, словно его изнутри точит неизвестная хворь, – задумчиво произнес Колдер и вдруг ударил себя рукой по лбу: – Идиот! Как я мог забыть?!
– Ты о чем? – Мифэнви обеспокоенно взглянула на мужа.
– Помнишь, где-то чуть больше недели назад мы с тобой обсуждали историю, опубликованную в «Дейли телеграф»? – он схватил руку жены и затряс ее.
– Ту, где рассказывалось о нескольких молодых леди, у которых будто остекленели глаза и они словно превратились в кукол? – припомнила она. Он кивнул. – Там еще, кажется, говорилось, что это какая-то доселе неизвестная науке болезнь…
– Верно, именно так и проявляется Увядание. Как же я сразу не обратил внимания? Словно кто-то нарочно усыпил бдительность Смотрителя… И почему в ордене не забили тревогу? Не нравится мне все это… – проговорил Колдер, недобро сощурившись. – Нужно будет обсудить это с Торндайком, он у нас мастер видеть скрытую суть вещей, недаром же ученый!
– Торндайк – это тот джентльмен в очках, у него еще жена – красавица? – вспомнила Мифэнви. – Они произвели на меня очень приятное впечатление.
– Надеюсь, с его женой ты подружишься. Я намерен пригласить их погостить в Глоум-Хилл. Кстати, она тоже Цветок – Алый Гибискус.
– Вот как… А я-то думала, почему мужчины вьются вокруг нее, как пчелы.
– Да, противостоять призыву Гибискуса практически невозможно, особенно Садовнику. Можно сказать, Ричард был обречен, едва увидел ее, – немного горько усмехнулся Колдер. – Впрочем, каждый из нас обречен, встречая свой Цветок, – он покосился на жену.
– А Цветок всегда отвечает на чувства Садовника? – любопытство Мифэнви разыгралось не на шутку.
– Увы, нет.
– И что случается тогда с Садовником? – Мифэнви даже испугалась той мысли, что возникла у нее в голове.
– Он умирает от тоски, – просто и печально ответил Колдер. – Любовь – наше единственное спасение, и если она взаимна, то, как нить Ариадны, помогает не заплутать в собственной тьме. А если безнадежна, то тянет еще глубже, на самое дно, потому что отчаяние, боль, тоска – темные чувства.
Мифэнви обхватила лицо ладонями и покачала головой.
– Как страшно… Ты ведь мог…
– Не думай об этом больше, – он привлек ее к себе и тотчас же запустил пальцы в ее рассыпавшиеся кудри, – зато теперь нет силы, что способна была бы разлучить нас, моя Незабудка.
Они постояли так несколько секунд, а потом Мифэнви, чуть отстранившись, сказала:
– Знаешь, мой дядя по материнской линии – врач. Его всегда интересовали редкие и малоизученные случаи. Не может быть, чтобы он не знал об этой инфлюэнце, превращающей женщин в кукол.
– Почему ты не пригласила его на свадьбу? – удивленно поинтересовался Колдер.
– Он нелюдим и, как сам говорит, женат на медицине, – улыбнулась Мифэнви. – И мне надо было сразу догадаться, что папа блефует, когда я не увидела у его постели дядю Эммануэля.
– Ну что ж, напиши своему дядюшке – пусть навестит нас в Глоум-Хилле.
– Колдер, – в глазах ее заиграли лукавинки, – что такое случилось, что ты всех зовешь в гости? Нам же их негде будет поместить!
– Ну… – протянул он, весело глядя на нее, – тебя ждет маленький сюрприз… Скажем так, мой свадебный подарок.
– О! Тогда я хочу увидеть его как можно скорее! – Мифэнви обрадовалась как ребенок.
– Поедем прямо сегодня, сразу после обеда! Только с батюшкой твоим простимся, – сказал он, и жена импульсивно обняла его.

Саймон Брандуэн, виконт Гэстли, пребывал в раздумьях. И экспрессивная окраска этих дум очень не нравилась ему. А думал он следующее:
– Ричард – жадина и гадкий! У него есть сокровище, но он прячет его ото всех. А мне тоже очень хочется, но он же ни за что не даст даже потрогать!
Саймон помнил, как обомлел, когда впервые увидел Джози. Он сам не был светским человеком, потому что графиня приучила его к мысли, что на всех этих балах да приемах собираются мамаши, которым нужно выгодно пристроить своих дочерей. А Саймон не желал быть ничьей выгодной сделкой, да и к женитьбе не склонялся. Но сладенькое он любил с детства, посему охотно пользовался услугами дорогих куртизанок и ничуть от этого не страдал. Да и вообще, по большей части он предпочитал тихий Рай громкому Лондону, и основное свое время проводил в «Маковом плесе», отдав матери на откуп все остальные земли.
И вот тогда, через три дня после свадьбы Ричарда, графиня устроила прием и собрала родню, чтобы все могли познакомиться с новой родственницей. И когда Джози вошла в гостиную, показалось, будто зажглось второе солнце. Саймон тут же захотел ее себе. Ему даже удалось завоевать ее расположение, но рядом все время был этот мерзкий Ричард, который крепко прижимал ее к себе и не отпускал ни на шаг.
С тех пор Саймон стал чаще бывать в Лондоне, чтобы хоть изредка, где-нибудь в салоне общих знакомых, пересекаться с Джози. О нет, он вовсе не был в нее влюблен – единственный человек, которого любил Саймон, был он сам, но ему уж очень хотелось отведать этого лакомства.
Джози так простодушна и верит людям. Давеча она сама даже просила украсть ее. И снова явился Ричард и все испортил. Ну как тут не взбеситься?!
Саймон понимал, что самому ему вряд ли удастся заполучить желаемое. Значит, нужно привлечь к этому кого-нибудь из своих должников. Дело в том, что живя в Лондоне, Саймон развлекался тем, что скупал у ростовщиков закладные на дворянские родовые поместья. Ему доставляло колоссальное удовольствие держать в руках судьбы всех этих заносчивых мотов и франтов. Когда Саймон являлся к ним и представлял некую гербовую бумагу, вся спесь сходила с их надменных лиц. Это необычайно весело. И вот совсем недавно в его, Саймоновы, сети попалась особо крупная рыба.
Брандуэн довольно потер руки и ухмыльнулся:
– Ну что, гадкий Ричард, придется немного проучить тебя! – пробормотал он, подходя к секретеру и обмакивая в чернила перо…

Латоя была очень зла. Но почему Аарон такой скряга?! Что значит это его «скромная свадьба»?! У нее, Латои Грэнвилл, скромной свадьбы не может быть по определению! Она вообще не дружна с понятием «скромность»! А тут еще непутевые горничные! Что за платье они ей достали?! Такие уже лет десять как вышли из моды! Уж лучше было ходить в том, что досталось от Мэрион!
Латоя неслась не разбирая дороги. Она намеревалась найти Мифэнви и Колдера и высказать им все. И вот, свернув в главный коридор, она с разбегу врезалась в какую-то молодую женщину. Столкновение было столь сильным, что спутнику той леди, в которую Латоя врезалась, пришлось подхватить свою спутницу. И тут только, уже было набрав в рот воздуха для принесения извинений, Латоя заметила, с кем столкнулась!
Джозефин Эддингтон, или кто там она сейчас, собственной персоной! Она всегда крайне бесила Латою! Самоуверенная зазнайка, привыкшая к тому, что мир вертится лишь вокруг нее! Но ей ведомы и победы над Джози, которую, после оглашения помолвки, стала покидать свита. Грош цена таким завоеваниям, если они столь непрочны!
Латоя окинула соперницу возмущенным, ненавидящим взглядом. Странно, Джози ведь уже полгода замужем, а все еще не превратилась в важную матрону, подобную своей мамаше и сестричкам. Напротив, она словно стала еще краше. Еще ярче. Еще ослепительнее. Прибавляло недовольства и платье Джози из бледно-кораллового гипюра на шелковой основе, отделанное тончайшими, кремового оттенка кружевами. Оно подчеркивало свежесть и нежность своей обладательницы.
Хороша! Слов нет – хороша! Латоя не могла этого не отметить. Сейчас Джози, раскрасневшаяся, с пылающими от гнева глазами, стояла, прижав кулачок к своей взволнованно вздымающейся груди. Разумеется, она сейчас походит на богиню ярости, но у нее, Латои, грудь-то в любом случае больше. Вторая ручка Джози покоилась в руке мужчины, сопровождавшего ее. И вот этот субъект был куда интереснее!
Латоя слышала, что Джози Эддингтон, да-да, блестящая Джози Эддингтон вышла замуж за какого-то ученого очкарика. Это всегда была наиболее презираемая Латоей категория мужчин. Она знала такого, с ним общался один из ее многочисленных кузенов по матери. То был всклокоченный, вечно небрежно и крайне бедно одетый тип, с гнилыми зубами, бешеной жестикуляцией, брызжущий слюной в разговоре. К тому же он был тщедушен и прыщав. В общем, что-то более жалкое представить было сложно. И Латоя несказанно упивалась, когда мысленно рисовала себе гордячку Джози об руку с таким мужем.
И каково же было ее удивление, когда она увидела супруга Джози воочию. Высокий, стройный, ладно сложенный, одетый аккуратно и с тонким вкусом. Странно, но даже очки совсем его не портили. Наоборот, они словно дополняли его строгий, немного холодный образ. Конечно, он не красавец, как тот же Джоэл Макалистер, но у него правильные и весьма приятные черты. А уж о глазах и говорить нечего – в такой синеве и утонуть недолго. Но даже не это поразило ее. В нем было нечто такое, что Латое захотелось отдаться ему. А еще она была не прочь увидеть его без одежды, и можно сказать с уверенностью: ей бы понравилось увиденное! И она не будет собой, если не растопит этот айсберг и не уложит его в свою постель!
Поэтому сейчас, гордо выпятив свою полную и красивую грудь, затянутую в этот нелепый старомодный корсаж, который тем не менее только подчеркивал ее формы, кокетливо откинув выбившийся из прически белокурый локон, она подошла ближе и протянула руку:
– Ах, Джози, сколько лет, сколько зим! Рада, очень рада тебя видеть! И вас, сэр, – она потупила глазки, тени от длиннющих ресниц заплясали на щеках.
Джози шарахнулась от нее, а заинтересовавший ее джентльмен, смерив Латою обжигающе презрительным взглядом, лишь вежливо поклонился, но руки не пожал.
– Простите, миледи, но я не разделяю вашей радости, – сказал он, словно ставя между ними ледяную стену. И эта его неприступность еще больше заводила Латою, тем более что внутри у нее все вибрировало от звуков его голоса – глубокого, теплого, волнующего.
– Джози, разве ты не познакомишь нас? – не унималась Латоя.
Джози лишь сильнее прижалась к мужу, он же, будто чувствуя, что она нуждается сейчас в его защите, обвил рукой ее тонкий стан и привлек к себе.
Латою бесила эта близость. Ей хотелось, чтобы он так же обнимал ее. У него были очень красивые руки с тонкими длинными пальцами.
– Мисс Грэнвилл, я что-то не припомню тот день, когда позволила вам обращаться ко мне так панибратски, – Джози гордо вскинула свой прелестный точеный носик. – И мне нет никакой нужды знакомить вас со своим мужем. Он вряд ли захочет иметь с вами какие-нибудь дела. Правда ведь, мой дорогой?
Муж Джози наблюдал за происходящим с явной заинтересованностью, и легкая, слегка лукавая улыбка играла на его губах. Но Латоя заметила, как он чуть вздрогнул от этого «мой дорогой», и поняла, что Джози не очень-то его балует.
– Думаю, ангел мой, у вас есть основания так полагать, – проговорил он, не выпуская жену из объятий, не отводя глаз от Латои и не переставая ехидно улыбаться. – Извините нас, миледи, – он чуть наклонил голову, – но мы с Джози очень не любим, когда в наше уединение столь бесцеремонно вклиниваются посторонние. Поэтому, с вашего позволения, мы бы хотели продолжить прогулку. Одни.
Латоя задрожала. Он только что отшил ее, притом весьма бескомпромиссно, но при этом столь идеально, что вроде и обижаться было не на что.
Парочка удалилась, беззастенчиво обнимаясь.
Латоя проводила их злым взглядом, невольно отмечая, как хорошо они смотрятся вместе.
А он – крепкий орешек! Но что ж, тем интересней будет охота и тем слаще победа!
И она улыбнулась, уже ощущая ее вкус.

Глава 14. Расписываться радугой небесной

Дорога в Глоум-Хилл, 1878 год 
Дориан Пятый отпустил их только с условием, что навещать старика они будут куда чаще, чем раз в три года, и в следующий обязательно приедут с наследником. При этих словах Мифэнви залилась краской, а Колдер, взяв жену под локоток, лукаво подмигнул тестю и пообещал поработать над вопросом престолонаследия Лланруста. За что получил игриво-гневный взгляд Мифэнви.
Латоя тоже возвращалась в Глоум-Хилл – Аарон попросил своих будущих родственников позаботиться о невесте, пока ему нужно будет отлучиться по важным делам. Колдер заверил: если потребуется, он запрет непутевую кузину в одной из замковых башен, и Латое что-то подсказывало, что он не шутит. Однако известие о том, что мистер и миссис Торндайк едут с ними, несказанно подняло ей настроение: ведь это значило, что они с Ричардом (теперь она знала, как его зовут) смогут встречаться в замкнутом пространстве помещения, а следовательно, ее шансы на победу значительно возрастали.
Было и еще одно приятное обстоятельство: Аарон, видя, как глубоко расстроилась невеста по поводу их предстоящей разлуки, выделил ей энную сумму «на булавки». Латоя, обрадованная щедростью жениха, тут же посетила лавки Лланруста и набрала себе отрезов самых вызывающих оттенков: на ее счастье, здешние жители, как часто это бывает с обитателями крошечных городов со сказочной архитектурой, любили все яркое. Она слышала от Мифэнви, что Колдер выписал из Лондона модистку, замечательную мастерицу, и уже рисовала в воображении себя в новых нарядах.
Сейчас она, взвинченная и счастливая, сидела напротив Мифэнви в экипаже, и та даже не казалась ей святошей.
– Эй, Мейв, – Латоя заерзала, поскольку ее распирало любопытство, – ну и каково это – чувствовать мужчину внутри себя? Теперь ты должна понять, почему я пошла на то пари с Джоэлом.
Мифэнви вздохнула.
– Я не стану обсуждать с тобой свою личную жизнь и никогда не пойму и тем более не приму подобного спора, – тихо ответила она.
– Ну до чего ты зануда и правильная! А я тут хотела с тобой кое-что обсудить – кажется, я встретила мужчину своей мечты! – Латоя перешла на таинственный тон.
– Поздравляю! Надеюсь, вы скоро поженитесь, – глядя в окно, проговорила Мифэнви.
– Нет, потому что он женат! – выпалила Латоя.
– Тогда зачем же тебе о нем мечтать? К тому же у тебя есть жених. – Мифэнви потрясла головой, чтобы все сказанное уложилось по полочкам.
– Тут одно не исключает другого, – многозначительно произнесла Латоя и подняла вверх пальчик. – Почему я, имея в женихах сущего увальня, не могу поразвлечься с женатым мужчиной, если его жена – форменная стерва?
Мифэнви поняла, что спорить тут бесполезно и объяснять, что существуют элементарные нормы приличия, тоже. Поэтому, тяжко и глубоко вздохнув, она спросила:
– И кто же этот несчастный?
– Ричард Торндайк, – тотчас же радостно поделилась Латоя.
Мифэнви даже поперхнулась, но, степенно откашлявшись, все же сказала:
– Насколько мне известно, он влюблен в свою жену!
– В том-то и дело! – Латою это замечание, кажется, нисколечко не смутило. – Она-то его не любит! А любви, как говорит моя маман, нужны дрова!
– Дрова бывают разные, – чуть склонив голову набок и рассматривая сидящую напротив кузину, заметила Мифэнви. – Для некоторых мужчин такими дровами является холодность женщины. Это будит в них желание добиться, подстегивает азарт…
– Ой, рассказывай больше! – махнула рукой Латоя. – Это только твой Колдер мог сохнуть по тебе три года и при этом даже пальцем не трогать. Таких ненормальных мало!
– Мистер Торндайк – ученый! Полагаю, уже одно это отличает его от основной массы обывателей, – Мифэнви все еще не оставляла надежды достучаться до разума кузины.
– Но это хорошо! У меня еще никогда не было ученого! Среди моих поклонников были аристократы и банкиры, а вот ученого – ни одного! Да и потом я красивее этой Джози. Мне об этом весь свет твердил.
Мифэнви снова повернулась к окну, рассматривая пейзаж. За окном хмурилось, начинался дождь.
– Как сказал наш современник и величайший эстет, господин Оскар Уайльд: «Красота – в глазах смотрящего», – промолвила она. – Например, я люблю осень и дождь, считаю их просто прекрасными. А кто-то любит лето или весну, а осень совсем не любит. Я же не стану препираться с ним и говорить, что он не прав, потому как мне все равно не удастся его переубедить, как и ему – меня. Так-то.
Латоя с присвистом вздохнула:
– Умеешь ты, Мейв, тоску нагнать. Я бы поспорила с тобой, что он будет моим, но ты не любишь споры.
– Ох, Латоя, – повернувшись к ней, покачала головой Мифэнви, – все-таки было бы лучше, если бы ты предваряла свои дела размышлениями – здравыми и взвешенными. А то мне даже боязно представить, к чему тебя однажды может привести подобное безрассудство.
Латоя лишь недовольно хмыкнула: мол, много ты понимаешь! Мифэнви не возражала, переведя тему на модистку, которая уже дожидалась их в Глоум-Хилле.
– Мне просто не терпится увидеть, как там все изменилось! – В глазах Мифэнви сияла чистая детская радость.
– Да, мне тоже охота узнать, что там Колди намудрил! – поддержала Латоя.
Дальше, уже до самого Глоум-Хилла, разговор так или иначе касался домашних тем, не переходя на личные.

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Колдер перенес свою жену через порог и гордо, но при этом очень бережно поставил на темный мрамор пола.
– Вот, теперь ты здесь настоящая хозяйка! – сказал он нежно, заправляя ей за ушко рыжеватую прядь. После оглянулся вокруг и крикнул куда-то вверх: – Эй! Ты слышишь – она здесь хозяйка! Береги ее!
И Глоум-Хилл прогудел согласие всеми своими каминными трубами.
Молодоженам очень хотелось побыть наедине, но к ним, судя по скрипу подъемника, уже спешили гости, и нужно было приступать к встречам и расселению.
За какую-то неделю Глоум-Хилл преобразился до неузнаваемости. Мифэнви сказала по этому поводу, радостно и нежно обняв мужа:
– Раньше это было воронье гнездо – холод и мрак. А теперь – настоящее гнездышко, которое хочется заселить маленькими птенчиками.
Она зарумянилась и опустила глаза.
Колдер притянул ее к себе, наклонился и поцеловал.
– Мы займемся этим в самое ближайшее время, – страстно прошептал он. – А пока иди, встречай гостей. Сегодня мы выбросим мою старую вывеску: «Мизантроп», хотя я к ней и привязан.
Мифэнви рассмеялась. Хлопоты по хозяйству всегда доставляли ей большое удовольствие, да и принимать гостей она на самом деле любила.
Торндайков поселили наверху, в долго пустовавшей, а теперь заново отделанной, гостевой, Латоя осталась в той же комнате, бывших покоях Мифэнви, а она сама – переехала в их с Колдером спальню.
– Отдельной не будет! Теперь уже – никогда! – бескомпромиссно заявил он. И она подчинилась, как и полагается послушной жене. Разобравшись с гостями, Мифэнви переоделась (теперь можно носить светлое) и спустилась на кухню распорядиться об обеде. Повара встретили ее ликованием и поклялись приготовить самый вкусный на свете обед.
Латоя же тотчас разыскала модистку, мадам Мишо, и предъявила той свои богатства.
Мадам Мишо скептически оглядела все это и вынесла вердикт: – Убого и аляповато! Вы лучше взгляните сюда! – и разложила перед Латоей готовые платья. Пошиты они были столь ловко, что при минимальных доделках их можно было подогнать по любой фигуре. Латоя возликовала: теперь она сможет появиться во всей красе и вожделенный объект покорения непременно рухнет к ее ногам!

Сердечко Джози колотилось в бешеном темпе.
Мало того что ей не нравился Колдер Грэнвилл, к которому Ричард потащил ее, не нравилась его жена, не нравился хмурый пейзаж вокруг замка и сам замок – огромный и темный. Но даже это все можно было перенести, если бы не постоянная близость этой Латои. Ведь Джози знавала поражения от нее. А сейчас еще добавилась эта странная Латоина заинтересованность Ричардом!
А он тоже хорош! Обнимает, ручки целует, а у самого в глазах бесенята. Его веселит происходящее! Хотя до сих пор еще и слова об этом не сказал.
И вот теперь эта Латоя вышла к обеду как принцесса. Платье небесного шелка – в тон глаз, темная бархотка подчеркивала лилейную шейку. Да еще и села так, что волосы ее сияли золотым ореолом в скупых отблесках солнца. Только слепой не обратил бы внимания на такую красоту. Вон даже Ричард бросил на нее полный любопытства взгляд.
Поэтому-то сердечко и заколотилось, а глаза предательски защипало. Ричард взял ее ладошку, нервно комкавшую ткань платья, и нежно пожал. Когда она посмотрела на Ричарда – а на кончиках ее невообразимо длинных ресниц уже застряли росинки слез, – то увидела в глазах мужа искреннее сострадание и поняла, не сиди они сейчас за общим столом, он бы непременно обнял ее, как делал обычно, словно укрывая от всех бед, и ей стало теплее. Она ответила на пожатие и высвободила ладошку. Ричард чуть заметно улыбнулся ей.
Джози прислушалась к беседе и через несколько минут уже оказалась вовлеченной в нее. Мифэнви умела так построить разговор, что никто не оставался обиженным.
Речь зашла о неизвестной болезни, что свирепствует сейчас в Лондоне. Даже мадам Мишо, бывшая в столице Британии лишь проездом, перед отъездом в Глоум-Хилл и то про нее слышала.
Джози воскликнула:
– Вот видите, Ричард, я вам говорила, а вы мне не верили! А я ведь и правда могу заболеть ею! Такое случается, если женский организм расстроен постоянным несчастьем!
Ричард подавился, закашлялся, сильно смутившись и извиняясь с запинками. У него подрагивали пальцы. Ей стало неловко.
За столом повисло молчание. И почти в гробовой тишине Филдинг торжественным, как у театрального конферансье, голосом объявил о прибытии нового лица.
Колдер, склонившись к Мифэнви, но достаточно громко, чтобы его слышали и другие, произнес:
– Мейв, дорогая моя, не забудь мне потом напомнить, чтобы я дал объявление в газеты о том, что Глоум-Хилл нынче становится объектом паломничества, – она улыбнулась, а он бросил Филдингу: – Ну проси уже, что гостя томить!
И в обеденную залу словно ворвалось солнце, когда туда вошел, дерзко и самодовольно улыбаясь… Джоэл Макалистер.
Джози вспомнила, как звали его в лондонских гостиных – златокудрый Феб. И он вполне соответствовал этому красивому прозвищу. Тогда, любуясь тем итальянским певцом, Джози слукавила, когда сказала, что не видела никого красивее. Ведь она столько раз видела Джоэла, а он будто только спустился с Олимпа.
И Джози, желая отомстить Ричарду за тот взгляд, брошенный им на Латою, улыбнулась Макалистеру через стол. Он ответил ей улыбкой столь ослепительной, что ей на минуту пришлось зажмуриться.
Ричард больше не веселился. У него вообще был такой вид, словно он хочет провалиться сквозь землю. Даже есть перестал, так и замер со столовым прибором в руках.
Джози вспомнила, как в ту злополучную ночь после свадьбы Мифэнви и Колдера, еще там, в Лланрусте, когда он умолил ее позволить ему быть нежным, Ричард сказал ей: если она встретит мужчину, которого сочтет достойным себя и полюбит всей душой, он отпустит ее, позволит ей быть счастливой. И должно быть сейчас он мысленно прощался с ней.
Джози вздохнула. И когда взглянула на Джоэла вновь, тот уже был полностью поглощен болтовней с Латоей, радуясь старой знакомой и, казалось, потеряв интерес ко всем остальным.
Джози почувствовала себя преданной, раздавленной, одинокой. В сердцах она сама сжала руку мужа, будто ища поддержки. И тут произошло преображение – этого невинного жеста хватило, чтобы Ричард засиял и показался ей вдруг очень красивым. То была утонченная, строгая, одухотворенная красота, перед которой броский Макалистер выглядел таким нарочитым и вульгарным.
Джози нежно и ободряюще улыбнулась мужу и заметила, что Ричард в шаге от того, чтобы, наплевав на приличия, расцеловать ее радостно и жарко.
– Сударь, я, конечно, понимаю, что ослепительная красота моей кузины способна лишить рассудка и заставить забыть о приличиях, но все-таки не потрудились бы вы объяснить, какими судьбами вас занесло в Глоум-Хилл? – Колдер покрутил в пальцах бокал и зло посмотрел на непрошеного гостя.
Джоэл с неохотой отвлекся от беседы с Латоей и бросил на хозяина замка такой взгляд, словно это не он, а тот явился к нему незваным. Однако ответил:
– В паре миль отсюда имение моего деда, которое недавно перешло ко мне. Я отправился посмотреть, как там дела. Но дороги у вас препаршивые! Тут на крыльях летать надо! У меня на экипаже даже рессоры просели!
– Искренне соболезную! – совершенно неискренне ухмыльнулся Колдер и добавил: – Но если я хоть что-то смыслю в механике, это не должно было вас остановить?
– И все-таки я предпочел остановиться – не люблю, знаете ли, рисковать! – заявил Джоэл.
– Вот как… Ну тогда, я думаю, вам следовало навести справки об обитателях этого замка. Знаете, в таких местах по шкафам прячутся не только скелеты, но и кое-кто похуже, – Колдер говорил вкрадчиво, с притворной дружественностью.
Джоэл хмыкнул:
– Я реалист и к тому же занимаюсь боксом. Так что как-нибудь справлюсь с грудой старых костей.
Сидящая рядом с ним Латоя одарила всех присутствующих такой надменной улыбкой, словно это она сама только что одолела страшное чудище.
Джози скривилась от ее гримасы и переплела под столом свои пальцы с пальцами Ричарда. На лице у него от этого сделалось какое-то странное выражение – умоляюще-счастливое.
После обеда к Джози подошла леди Грэнвилл и, поскольку дождь перестал, пригласила прогуляться в сад. Садик был небольшой, но очень уютный, и догорал сейчас последними яркими красками осени.
– Миссис Торндайк… – начала хозяйка Глоум-Хилла, но Джози перебила ее.
– Ах! Зовите меня Джози! – вскричала она, хватая леди Грэнвилл под руку.
Мифэнви, явно не ожидавшая такой страстности, слегка обомлела, но, мягко улыбнувшись, согласилась:
– А вы меня – Мейв!
– Как вам не страшно жить здесь?! – переходя на загробный шепот, проговорила Джози.
– Сначала было немного, но теперь я не променяю Глоум-Хилл на самые прекрасные дворцы! – искренне заверила леди Грэнвилл и, чуть помолчав, перешла к главному, что давно беспокоило ее: – У вас, как я понимаю, давнее соперничество с нашей Латоей?!
Джози презрительно фыркнула:
– Я бы не стала звать это соперничеством!
– И тем не менее разве вы не заметили ее повышенного внимания к вашему мужу?
– Какая глупость! – Джози сама не верила в то, что сейчас говорила. – Вряд ли у нее есть шанс заинтересовать его!
– Она заинтересовала Джоэла Макалистера, а уж он-то цену себе знает, – Мифэнви посмотрела на нее пристально, будто желая проникнуть взглядом в самые глубины души.
Джози вспомнила, как Макалистер мгновенно забыл о ней, тут же переключившись на Латою, и поняла, что эта партия не за ней.
– Простите меня, Мейв, – Джози отпустила ее локоть, – я пойду к себе. Плохо переношу дорогу, знаете ли.
К себе Джози почти вбежала, в комнате было тихо – Ричард сразу после обеда ушел куда-то с лордом Грэнвиллом. И Джози, чувствуя себя брошенной и необыкновенно несчастной, с рыданиями кинулась на подушку, молотя ее кулачками.

День был полон забот, и к вечеру она устала так, что, присев в кресло, тут же прикрыла глаза и задремала.
– Здесь нельзя спать! – прошептал Колдер ей на ухо, и она улыбнулась ему, не открывая глаз и позволяя себя поднять.
Он принес ее в спальню и опустил на кровать. Она открыла глаза.
Полог над ними был расцвечен звездами, а по потолку плыли облака. Незримый оркестр играл тихую и прекрасную мелодию.
– Ты – волшебник! – восхищенно вздохнула Мифэнви.
– Я предпочитаю колдуна. Так темнее и жестче, – прошептал он, целуя ее шею.
Она отстранилась, откинулась на подушки и протянула к нему руки:
– Я хочу познать тебя всяким, в том числе темным и жестким, – облизнув губы, проговорила она.
– Хорошо, – он навис над ней, нежно вжимая в подушку ее тонкие запястья, – только потом не проси пощады и не кричи слишком громко.
Он демонически ухмыльнулся, и в глазах его загорелся темный огонь…

Джози стояла на коленях на краю постели, обнаженная, только после ванны, где ее радостно искупала Мэрион, и рассматривала себя в зеркало. Длинные темные волосы струились по ее плечам и спине, стекая на простыню переливчатыми кольцами.
Ричард полулежал сзади с книгой в руках.
– Как жаль, – упавшим дрожащим голоском пролепетала она, – но я ведь не блондинка.
Ричард отложил книгу и приблизился к ней.
– Это очевидно, ангел мой, но ваши волосы на солнце отливают золотом, а при луне – перламутром, – он набрал полные пригоршни тяжелого темного шелка волос и стал осыпать поцелуями каждый захваченный локон.
Джози вздохнула.
– А моя грудь?.. – хныкнула она.
– Ваша грудь, – Ричард накрыл ладонями эти дивные холмики, пропуская между пальцами розовые горошинки сосков, отчего те тотчас же затвердели, – достойна кисти художника. Сама Венера позавидовала бы ей!
Джози откинулась на него и прикрыла глаза. Его руки скользили по идеальным изгибам ее фигуры – тонкой талии, округлым бедрам, соблазнительным полусферам попки. Ловкие пальцы раздвинули лепестки ее половых губок и стали ласкать…
Она ахнула и накрыла его ладонь своей маленькой ладошкой, побуждая проникать глубже…
– Но… разве ей не нужно быть несколько больше? – выдохнула она, двигая бедрами в такт его прикосновениям к ее сокровенному местечку.
– При вашей-то миниатюрности, – его дыхание обожгло шею, дорожка поцелуев спустилась на плечо, затем он наклонился и поймал ее сосок, нежно прикусив его.
Джози громко застонала. Она подняла руку и обняла его за голову, теснее прижимая к себе.
– А еще… я… я же… веду себя в постели… как шлюха, – слова, да что там – само дыхание давалось все тяжелее.
Ричард прижал ее к себе крепко, но нежно:
– Не смейте даже думать так! – рассерженно выдохнул он ей в самое ухо. – Вы пришли ко мне невинной, словно нежный бутон. А потом раскрылись, подобно цветку. И теперь ваш аромат пьянит и сводит с ума! – шепот стал более чувственным. – Вы страстная, откровенная, упоительная, но ни в коем случае не развратная!
Джози улыбнулась, поерзала попкой, с наслаждением чувствуя силу его возбуждения.
– И что же… – вздохнула она, поднимая руки и запрокидывая их ему за шею, – у меня нет никаких недостатков?
– Вы – богиня, у вас их не может быть, – и его чуткие руки, очертив контуры ее тела, подтвердили это.
Джози из-под полуприкрытых ресниц глянула на их общее отражение в зеркале и замерла, невольно залюбовавшись Ричардом.
Сейчас на нем была расстегнутая рубашка и темные брюки. Джози могла видеть его гладкое тренированное тело. Смуглая кожа красиво сочеталась с угольно-черными волосами. Тени от длинных ресниц плясали на щеках. Тонкие изящные пальцы выводили узоры на ее животе и бедрах. Он был не просто хорош собой, он был обольстителен, как демон.
И Джози даже показалось, что у него за спиной раскинулись огненные крылья. Он поднял глаза, и в них, отражаясь от стекол очков, полыхало синее пламя. Он проследил за взглядом Джози и, коварно улыбнувшись, произнес:
– Нравится? – то был обволакивающий, лишающий воли голос змея-искусителя.
– Очень, – завороженно протянула она, почему-то совершенно не удивляясь, что крылья не исчезли.
Он подхватил ее и опустил на подушки. Джози дрожала от желания. Он положил ее ногу себе на плечо, перецеловал пальчики, а потом, расстегнул ширинку и, сжав ее бедра, вторгся в нее. От резкого толчка она вскрикнула и прогнулась в спине. Он начал двигаться медленно, но при этом погружаясь глубоко, заставляя ее метаться и судорожно мять простыню…
– Ах… мой господин… – шептала она, задыхаясь, – владейте мной… покорите меня… подчините себе… Я – ваша!
То было безумное сочетание чувственной муки и абсолютного наслаждения, вознесшее ее на самую вершину блаженства. Восшествие на нее она отметила громким криком, впившись ногтями в его плечи… А потом провалилась в бесконечную негу, пушистую, как облака…
Когда все закончилось, он нежно привлек ее к себе, взял руку и провел языком от локтя к запястью:
– Вам не было страшно? – спросил он, слегка обеспокоенно.
– Нет… Это… невыносимо… Но… Почему вы раньше так не делали? Не показывали крылья? – она прильнула к нему, обнимая за шею и запуская пальчики в волосы.
– Я хотел, чтобы все было по-честному. Чтобы я сам завоевал вас!
– Завоюйте, – милостиво согласилась она, откидываясь обратно на подушки. – С чего начнете?
– Ну хотя бы с того, что выложу ваше имя из звезд, – проговорил он, и эти самые звезды сияли сейчас в его глазах.
– Это невозможно! – покачала головой она.
– Да неужели?! – чуть ехидно отозвался он. – Хотите, я вам докажу?
– Хочу! Хочу! – тут же закричала она, вскакивая.
– Тогда идемте, – он поднялся, оправил одежду и протянул ей руку.
– Куда? – удивилась Джози.
– К звездам, – просто ответил Ричард. – Если я правильно помню устройство этого замка, где-то неподалеку должен быть выход на крышу.
– Ой! Я же не одета! – она сделала огромные глаза и приложила руку к губам. – Платье натягивать так долго! – она обвела взглядом комнату и в приоткрытые дверки шкафа заметила несколько его рубашек. Быстро соскочила с кровати, вытащила одну, лазурную, как его глаза, и облачилась в нее. Его рубашка доходила ей почти до колен, а рукава смешно свисали.
Ричард счастливо смотрел на нее и улыбался. Он подошел, закатал рукава, исцеловал ее открывшиеся ручки.
– О таком я и мечтать не смел! – сказал он, и голос его дрожал. Он взял теплое одеяло, что было отброшено в кресло, укутал ее и подхватил на руки любимый кокон. Потом вынес ее в коридор, а там они поднялись по лестнице, преодолев которую, наконец, оказались перед дверью. Придерживая Джози одной рукой, Ричард открыл дверь, и они оказались на крыше.
Ричард уселся на уступ и устроил ее у себя на коленях. Перед ними было бескрайнее, умытое дождем небо. Звезды перемигивались и сияли.
Ричард торжественно проговорил:
– Смотрите! – и стал от звезды к звезде вычерчивать знаки ее имени. И хотя проводимые им линии были невидимы, она точно поняла, что он написал «Джози», как и обещал – звездами в ночном небе. Она задохнулась от восторга.
– Как чудесно! Ричард! Ричард! – шептала она, захлебываясь переполняющей ее радостью. – Интересно, а в южных широтах так можно?
– Не пробовал, – признался он. – Нужно будет потренироваться: ведь звезды там расположены несколько по-иному.
– Как такое может быть? – она, уперевшись ему в плечи, отодвинулась и заглянула в глаза, думая, что он шутит.
Но Ричард положил ей руки на спину, бережно придерживая ее, чмокнул в носик и стал рассказывать. Его рассказ прерывался восторженными возгласами и жаркими поцелуями.

Когда Латоя вошла в комнату, она сразу почувствовала чье-то присутствие. Бросив взгляд на кровать, она узрела там нагло развалившегося Джоэла Макалистера. Он завалился в постель прямо в сапогах и, по-видимому, нисколько этим не смущался. Он лежал, вытянув длинные ноги, закинув руки за голову, и улыбался, как сытый кот.
– Сними их, – он указал глазами на сапоги.
Латоя вскинула носик и ответила:
– Вот еще! Я вам, сэр, не служанка!
– Нет, – сказал он, окидывая ее оценивающим взглядом, – ты моя игрушка, помнишь? Ведь ты проиграла пари!
Латоя вспыхнула от этого напоминания, но с места не сдвинулась.
– Не зли меня, – сказал он, щуря свои каре-зеленые глаза. – Будешь хорошей девочкой – я тебя побалую.
– Лучше вам уйти отсюда, мой кузен не приветствует подобных отношений…
– Твой кузен уже некоторое время назад удалился к себе в спальню, притом с молодой женой на руках. Не думаю, что до утра его будет заботить, что там делают домочадцы! – ухмыльнулся Джоэл.
Латоя вздохнула и подошла к нему…

…Они, обнаженные, отдыхали после бурного соития, когда Джоэл проговорил, наматывая на палец ее золотистый локон:
– Я хочу ее!
– Кого? – опешила Латоя.
– Джози Торндайк! У меня правило – никогда не связываться с замужними женщинами. Не люблю проблемы. Но тут! Она и прежде, еще с самого первого сезона, была лакомым кусочком. Но папочка Эддингтон, что вечно вился рядом, как коршун, отбивал всякое желание соблазнять ее. А вот теперь! Не думаю, что ее заучка-муж может дать ей то, что действительно заслуживает такая женщина. Она просто создана для страсти и чувственных ласк!
– Вот как! А мне вот ее муж как раз и понравился! – безапелляционно заявила Латоя.
– А как же я? – похлопал золотистыми, густыми и длинными, как у теленка, ресницами Джоэл.
– Ты? – фыркнула Латоя. После такой глубокой близости она уже не стала обращаться к нему официально. – Ты на его фоне – показной. Весь наружу: глядите, какой я красавчик! А он – загадочный!
– О, – обиделся Джоэл, – ну тогда затащи его в постель!
– И затащу!
– А давай снова пари – кто первый это сделает: я – жену или ты – мужа!
Латоя загорелась, вскочила, из-за чего ее большие упругие груди подпрыгнули:
– И что получит победитель?
– Право вить веревки из побежденного! – выпалил Джоэл.
– По рукам! – закричала Латоя.
– Я соблазню ее! – уверенно сказал он.
– Я соблазню его! – столь же уверенно сказала она.
И они скрестили пальцы, заключая новое пари, и прильнули к губам друг друга, скрепляя сделку.

Глава 15. По следам на зыбком песке

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Джози открыла глаза, и улыбка тотчас же слетела на ее губы, словно ангел порхнул. Ей хотелось бежать, бросаться на шею, портить прическу, стаскивать очки… А еще хотелось смеяться, пусть глупо и без причины, но громко и весело, потому что сердце, как заведенное, выстукивало сейчас: Ричард! Ричард! Ричард!
На тумбочке у кровати – три алые розы, но в саду Грэнвиллов – она помнит! – роз нет! Неужто летал за ними?!
Подумать только – у Ричарда есть крылья! Значит, они обязательно будут летать, там, среди звезд, о которых он ей рассказывал вчера… Щеки заалели, дыхание сбилось. И чувство, что сейчас переполняло ее, – такое необыкновенное, от него сразу больно и радостно, улыбка и слезы…
Что это? Что с ней? И это сердце, как сумасшедшее, отбивает: Ричард! Ричард! Ричард! А стоит прикрыть глаза – и давешнее отражение в зеркале тут как тут. И почему она раньше не замечала, какой он привлекательный?
Джози поняла, что, если еще минуту не увидит мужа, ее хватит удар… Она протянула руку, взяла колокольчик и позвонила умываться и одеваться…
Скорее, скорее! К нему! Он ее подхватит, закружит, и они будут хохотать в унисон…
Ах, Ричард!..

Латоя высмотрела жертву. Он сидел в кресле у окна за утренней газетой. Латоя оценила его туалет: подчеркнуто опрятный, утонченно-элегантный. Ему так к лицу светлое!
Она поправила грудь, облизала губы, выпростала локон из прически. Что там говорила маман? Вот: «Хочешь покорить мужчину: меньше слов – больше ресниц! Ахай да восхищайся. Мужчины это любят. Так им проще казаться важными».
Ну что ж, тогда она будет хлопать ресницами и восхищаться.
Виляя бедрами, Латоя направилась в сторону Ричарда. Изящно склонившись, она поставила локти на деревянную напольную газетницу и, томно взмахнув ресницами, спросила елейным голоском:
– Сэр, можно узнать, что вы делаете?
Торндайк скосил на нее глаза, хмыкнул, но промолчал.
Латоя не унималась – слегка надув губки и добавив капризности в голос, она повторила:
– Ну так что?
Он вздохнул и, не глядя на нее, словно с ним говорила не леди, а тень, небрежно бросил:
– Процесс понимания, осмысления и усвоения буквального и скрытого смысла текста, выраженного в графических символах, с помощью мозга и глаз называется чтением.
Латоя захлопала ресницами еще быстрее. Ее-то мозг точно не воспринял и не понял десятой доли сказанного. Но она, однажды сев на конька, сворачивать не умела и посему во весь опор понеслась дальше.
– А с чего нужно начинать читать газету? – с придыханием спросила она.
Мистер Торндайк даже не подумал оторваться от своего занятия. Когда он ответил ей, голос его звучал ровно и холодно, а тон очень походил на тот, который выбирает опытный лектор, когда нужно объяснить азы болвану:
– Сначала газету следует развернуть. Это довольно просто. Даже цирковые обезьянки могут обучиться за пару дней.
Интуитивно Латоя понимала, что разговор пошел совсем не в том русле, как она рассчитывала, но остановиться уже не могла.
– Как любопытно! – выдохнула она. – А читать обезьянки тоже могут обучиться за два дня?
– Нет, что вы! – не без ехидства отозвался он, по-прежнему не отводя взгляда от газетных колонок. – Читать обезьянки не учатся вообще. Им это не нужно.
У Латои перехватило дыхание, да так, что из глаз едва не брызнули слезы. Так ее еще никогда не унижали, а ей достало ума понять смысл этой фразы. И, главное, не возмутишься, не затопочешь, не закричишь: «Как вам не совестно так разговаривать с леди!» Ведь все вроде бы чинно и не выходит за рамки приличий. Но как же больно, черт!
Но судьба нынче решила вовсе отказать ей в везении, потому что сзади раздался нежный голосок, проканючивший:
– Милый, я хочу кофе!
Джози прошествовала мимо Латои, словно та была неодушевленным предметом, подошла к мужу и положила ладонь ему на плечо. Ричард немедля оторвался от газеты, вскинул на жену сияющие глаза, обнял за талию, улыбнулся. И вид у него при этом был такой, будто он готов тотчас же кидаться, тащить огромную лестницу и лезть на небо за солнцем.
– Я мигом, ангел мой, – сказал он, вскакивая и целуя ей ручки.
Вежливо, словно только наконец увидел, кивнул Латое и, пробормотав: – С вашего позволения, – выскочил прочь.
Джози опустилась в кресло, еще хранившее тепло Ричарда, словно окунулась в его объятия, чуть прикрыла глаза и счастливо вздохнула. Затем, будто приходя в себя, смерила Латою, все еще пребывавшую в шоковом состоянии от своего сокрушительного поражения, надменным взглядом и проговорила с хищной улыбочкой:
– Он – мой!
Латоя взрыкнула, кляня судьбу, и бросилась вон.
Джози победно рассмеялась ей вслед.
В коридоре Латоя налетела на Джоэла. Тот выглядел довольным и, казалось, уже продумывал, какой платы потребует с нее за проигрыш. Латоя не стала отпираться, сказав просто:
– Ничего, смеется тот, кто смеется последним! Иди, она там одна!
Джоэл усмехнулся и, отсалютовав ей, едва ли не со всех ног помчался к заветной цели. Латое захотелось посмотреть, что у него выйдет. И, поскольку любопытство тут же заглушило гнев, она повернулась и на цыпочках, подобрав платье, двинулась следом.

Джози листала свой альбом. Она и сама не знала, зачем взяла его с собой. Сонма воздыхателей, которые прежде охотно марали оный своими не всегда ладными виршами, вроде не предвиделось. Но, должно быть, сентиментальность, вдруг накатившая на нее, как это нередко случалось, заставила забросить в саквояж эту книжицу.
Сейчас она пролистывала пепельно-розовые страницы, окаймленные амурчиками и корзинками фиалок, и рассеянно улыбалась, наткнувшись на какой-нибудь пламенный, но совершенно нелепый сонет. Все слова Ричарда, сказанные ей вчера, были во сто крат поэтичнее. Они заставили ее сердце колотиться так, как никогда не заставляли эти дежурные стихи. Джози взяла карандаш, которым Ричард, наверное, делал какие-то пометки в газете, и постучала им по странице, вверху которой голубки растягивали ленточку, а вокруг них сыпались цветы. Ей хотелось что-то изобразить, как-то выплеснуть то, что сейчас переполняло душу. Но сочинительство поэтических произведений давалось ей плохо, а рисовала она и того хуже.
Углубленная в свои мысли, она даже не заметила, как подошел Джоэл. Более того, она упустила тот момент, когда он уселся рядом. И лишь когда его рука нагло легла ей на коленку, она вздрогнула и бросила на него гневный взгляд. Прикосновения кого-то, кроме мужа, были отвратительны ей. Брезгливо поморщившись, она откинула его руку и, сведя бровки к переносице, возмутилась:
– Что за бестактная фамильярность! Впредь, если пожелаете флиртовать, будьте галантнее!
– Значит, в целом вы не против флирта? – самодовольно ухмыльнулся он, вытягивая свои длинные ноги и пытаясь достать ее ножку. Джози вся подобралась и отодвинулась сколько могла дальше.
– И с чего бы вы начали меня обхаживать, если исключить руки и ноги? – проговорила она, держа спину очень прямо.
Джоэл пытался раздеть ее взглядом и зримо возбуждался от этого занятия. А вот Джози в этом плане он был совершенно неинтересен. Более того, утром он наверняка ходил проведать лошадей, и теперь от него неприятно разило конюшней, а она привыкла, что ее чистюля Ричард всегда пах розовым мылом и дорогим одеколоном.
– А что бы предложили вы? – мурлыкнул он сытым котом.
– Что ж, – она призадумалась, по извечной своей привычке приложив пальчик к губам. Джоэл смотрел на нее так, будто готов был съесть. – Вы могли бы нарисовать мне что-нибудь в альбом?
– Нарисовать? – удивился он. – И что бы вы желали?
– Розу ветров! – не задумываясь, выпалила она.
Джоэл подавился словами, что собирался произнести. Нелепо замахал руками, но кое-как все-таки обрел способность говорить:
– Я представления не имею, что у ветров за розы! – недовольно буркнул он, явно уязвленный мелькнувшей в ее взгляде насмешкой. – Думаю, нет, уверен – вы шутите!
Она пренебрежительно фыркнула.
– Ну… тогда… расскажите мне о звездах в Южном полушарии!
– Да что с вами?! – вскричал Джоэл, вскакивая. – Разве я похож на астронома?!
– Ах, милорд, – Джози картинно воздела свои изящные ручки, – что же вы к даме без звезд и без роз! Право же, я разочарована!
А тут еще Джози глянула куда-то сквозь него, просияв, бросила альбом в кресло, подхватила юбки и пробежала куда-то.
Оглянувшись, Макалистер заметил Торндайка, который в одной руке держал чашку кофе на блюдце, а другой тут же обнял и привлек к себе подбежавшую жену. Причем весь вид его говорил: «Не приближайся! Не трогай! Не смей!»
Макалистер, пронаблюдав эту картину, махнул рукой и ушел.

Джози взяла чашечку, отхлебнула чуть-чуть, потом вынула из рук Ричарда и блюдце, поставила все это на комод неподалеку и обняла мужа, положив ему голову на грудь. Ричард замер, и она услышала, как прерывисто стучит его сердце.
Она подняла личико и, поймав его взгляд, сказала жалобно:
– Не оставляйте меня, Ричард.
– Не волнуйтесь, ангел мой, пока что я все время буду с вами. Еще и надоесть успею! – Он улыбнулся, хотя слезы, блестевшие в ее глазах, явно обеспокоили его.
Она мотнула головой.
– Нет, никаких «пока»! Поклянитесь, что будете со мной всегда!
Он обреченно вздохнул и крепко прижал ее к себе, промолвив горестно и безнадежно:
– Джози, любовь моя, единственное, что я могу обещать, – быть с вами, пока смерть не разлучит нас.
– Не разлучит! – упрямо топнула ножкой она. – Мы умрем в один день!
Ричард задыхался от той бури эмоций, что бушевала сейчас в душе: благодарность, нежность, счастье, отчаяние, безысходность, презрение к собственной слабости и страх за любимую. То была худшая из пыток, что ему довелось выносить. Он едва сдерживался, чтобы не рухнуть со стоном на пол и не начать кататься, воя и выдирая волосы.
– Ричард, перестаньте! – нежно, но требовательно сказала она, прикладывая ладошку к его сумасшедше колотящемуся сердцу. – Просто поймите, что я не позволю вам умереть без меня, и успокойтесь!
– Я не заслуживаю такого, Джози, – чуть дрогнувшим голосом ответил он.
– А это уже мне решать! – бескомпромиссно заявила она. – И еще я, как только проснулась, хочу, чтобы вы меня покружили!
И он выполнил это с удовольствием. Ей наконец-то удалось взъерошить ему волосы, стащить очки и поцеловать в бездонную синеву глаз.
– Я отлучусь ненадолго, – сказал он потом.
– Я буду ждать, – ответила она.

В лаборатории, как всегда, царил полумрак. По стенам метались тени от очага, разыгрывая лишь им известную пьесу – пугающую и грустную. Колдер стоял, опершись о свой рабочий стол, сложа руки в замок, и разглядывал своего собрата по ордену, склонившегося сейчас над старинной картой.
– Где ты взял эти сокровища? – спросил он наконец.
Ричард оторвался от карт, снял очки и устало потер глаза.
– У Ленуа. Он сказал, что ему какой-то чудак за пенни отдал.
Колдер хмыкнул.
– Ну да, знаем мы этого прохвоста Ленуа и его чудаков. Так я и поверил, чтобы Созерцатель, да еще и такого уровня посвящения, делал что-то просто так. Вмешиваться он не имеет права, но намекнуть-то может.
– Да, закрадывалась мне такая мысль, и не раз, – согласился Ричард, – а посему, старина, дай-ка мне свое чудесное Зелье Выявления.
Колдер подошел к одному из стеллажей, порылся среди склянок с подозрительного вида содержимым и протянул Ричарду одну, в которой булькала болотного оттенка жижа.
Ричард взглянул на наклейку с надписью: там вились и переплетались непонятные на первый взгляд закорючки. Его глаза расширились от удивления. Он даже с особым тщанием протер очки. И, лишь водрузив их обратно, ошарашенно произнес:
– Марийский?! А чем тебя не устраивает старая добрая латынь? Или древнегреческий? Или арамейский, на худой конец?
Колдер пожал плечами.
– Ну, наверное, тем, что они доступны многим магам, а марийский – единицам! Психам, вроде тебя и меня! А условия активации тебе известны – это ведь Зелье Выявления Истины.
– Никогда не понимал этого желания зашифровывать, – проговорил Ричард будто сам себе, взбалтывая содержимое бутыли. – Ведь способность слышать и понимать все языки мира есть у любого Садовника.
– Странно, что тебя это удивляет. Все ведь как везде. Одни более чуткие и восприимчивые. Другие – глухи и черствы. Да потом, не мне тебе рассказывать, что большая часть наших – темные, во всех смыслах. Светлых, как ты, – по пальцам перечесть. Будь иначе – все бы Садовники слышали свои Цветы и не мучили бы их.
Ричард печально вздохнул: каждый раз, когда в ордене докладывали о том, что где-то по вине Садовника погиб Цветок, у него душа была не на месте. И даже то, что нерадивца ждало медленное умирание от вины и отчаяния, казалось ему слабым наказанием за совершенное. Осознание того, что теперь и он причастен к мучениям и слезам эдемского Цветка, вызывало в нем отвращение к себе.
Порадовавшись тому, что Колдер с увлечением переставлял пузырьки в шкафу и не обращал на него внимания, Ричард подавил судорожный вздох и уже спокойно прочел название зелья по-марийски. Жидкость замерцала огоньками, забрезжила заревым сиянием и поменяла цвет на изумрудно-зеленый, а консистенцию – на кристально чистую. Затем он вновь вернулся к карте и вылил на нее получившуюся взвесь. Бумагу охватил огонь, разбежавшись от середины к краям, но, оказалось, лишь опалил верхний слой… На листе же, исчерченном параллелями и меридианами, теперь проявился совсем другой рельеф местности.
– И как тебе это понравится? – сказал он, подзывая Колдера.
Тот бросил взгляд на карту и ухмыльнулся.
– Создается впечатление, будто кто-то играет с нами в Крис Киндл с подсказками. Разберешься – будет тебе сюрприз!
Ричард невесело улыбнулся:
– В детстве мне нравилась эта игра. Меня всегда звали играть в нее, потому что я быстрее других находил подарки. Правда, они были не мои, но это неважно.
– Сыграешь и теперь? – хмуро глянул на него Колдер: ему-то самому подобные развлечения никогда не нравились.
– Да, и как можно скорее, времени у меня, как видишь, – он возвел глаза к потолку, намекая на красовавшийся над головой знак смертника, – времени у меня мало. Поэтому, уж не обессудь, уедем мы завтра пораньше.
– Да, кстати, о твоем приговоре? За что они тебя?
– Странно, что спрашиваешь такое. Алый Гибискус – Цветок Богини. Я не имел права даже пальцем касаться ее.
– Глупости! Это я тебе как Смотритель Сада говорю. Будь ты темным – согласен. Но Светлый уж никак не может осквернить Цветок Богини. Они что, и тебя задурманили?!
Ричард содрогнулся и схватился за голову. Он настолько был не склонен себя прощать, что принял эту кару едва ли не с благодарностью. Но если это сделано специально, допустим, с целью убрать его, чтобы добраться до Джози, то зачем надо было вызывать его к Мастеру-Дракону и устраивать показательное судилище? Можно же было привести приговор в исполнение в любом месте и в любое время! Почему они ждали столько времени? Почему вообще, если так блюдут Цветок, позволили свершиться тому, что свершилось? Зачем высшим посвященным затевать такую аферу? Тут логика давала сбой.
– В орден мне теперь не попасть, поэтому я займусь поисками вот этого острова, – тряхнув головой, чтобы отогнать дурные мысли, сказал Ричард и ткнул в карту, где среди пересекающихся долгот и широт выявился доселе незримый атолл.
– Ага, а я постараюсь разобраться с этими Секретными Сантами, – ответил Колдер задумчиво.
Тут Ричард выпрямился и прикрыл глаза.
– Откуда здесь столько Сорняков? Так и ползут.
– Немудрено, в замке – два Цветка, да и свою чуют.
– Как ты пустил к себе Повилику, Смотритель?
– Она еще не осознает своей силы, – ответил Колдер уклончиво, не желая вдаваться в объяснения, что Мифэнви жалеет непутевую кузину, видя в ней прежде всего человека.
– Скоро осознает.
– Вот тогда и уничтожу.
– Ну что ж, тогда пойдем? – бросил Ричард, все так же не открывая глаз и вслушиваясь в колебания пространства.
– Тебя же запечатали?
– Не бойся, выдрать несколько Сорняков я еще гожусь.
– Ну раз так – пошли!
И через несколько мгновений два демона с пламенеющими крыльями – синий и черный – пронеслись прямо через стену…

Глава 16. И садам здесь больше не цвесть

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Гости разъехались.
Первым отбыл Джоэл Макалистер, провожала его Латоя, и надо признать, расстались они почти дружески.
Напоследок он, подмигнув, спросил:
– Признаем ничью? – Латоя кивнула. Он продолжил: – И скажу тебе – эти двое совершенно противоестественно увлечены друг другом. Ладно еще, твои кузен и кузина, только поженились – не натешились еще. Но эти! Женаты уже более полугода – а так и ищут друг друга глазами! Ненормально это!
Латоя согласилась, Джоэл чмокнул ее в светлую макушку и был таков.
Потом уехали Торндайки.
Простившись с ними, Мифэнви грустно вздохнула. Казалось, Глоум-Хилл тоже затих, погружаясь в свою привычную сумеречную дремоту.
Они с Колдером, взявшись за руки, медленно шли к лестнице, у самого ее основания остановились. Мифэнви подняла голову и посмотрела на мужа, тот нежно провел по ее щеке согнутой ладонью, а потом наклонился и легко поцеловал.
– Не грусти, моя Незабудка, зато мы сегодня ужинаем вдвоем, а потом… мы будем танцевать…
– Без музыки? Просто при луне? – поинтересовалась она. Этот вариант ее вполне устраивал. Но Колдер загадочно улыбнулся:
– А вот это – сюрприз! Дождись ужина и меня. – Затем обнял ее за талию и, приподняв личико, проговорил: – Будь сегодня принцессой! Цвети для меня!
Она улыбнулась, светло и нежно, глаза ее сияли, а сердце переполняла любовь, какой она никогда не испытывала прежде. Это чувство звенело натянутой струной меж их сердцами, и представлялось, если та струна оборвется – закончится сама жизнь.
Колдер с неохотой отпустил жену и куда-то ушел. Она же решила в конце концов навестить мадам Мишо – Латоя на ту нахвалиться не могла. Мадам Мишо расположилась в западном крыле, заняв целые три комнаты.
Кузину Мифэнви, как и ожидалось, застала у модистки.
Завидев леди Грэнвилл, мадам Мишо тут же рванула к ней и стала, обходя вокруг, рассматривать. Модистка была женщиной высокой и крепко сбитой, и хрупкая хозяйка Глоум-Хилла доставала ей до подбородка.
– Веснушки! О, шарман! Шарман! – причитала она, заставляя Мифэнви густо заливаться краской.
Латоя надменно фыркнула:
– И что же тут красивого?! – она крайне гордилась своей безупречной алебастровой кожей.
– О! – протянула мадам Мишо. – Веснушки сводят мужчин с ума. Это вам любая француженка подтвердит. А вы что скажете, мадам? Разве ваш муж их не любит?
Теперь Мифэнви не просто покраснела, она стала пунцовой и закрыла лицо руками. Колдер обожал ее веснушки, осыпая поцелуями едва ли не каждую из них и шепча при этом что-то про пыльцу цветочных фей. Но это было слишком интимно и слишком прекрасно, чтобы кто-либо прикасался к такому пусть даже намеком.
Поэтому она лишь закивала в подтверждение слов модистки.
Латоя усмехнулась.
– Вот не понимаю я их, этих мужчин! Вечно им нравится не то, что нужно!
– Мадемуазель Грэнвилл, как вы можете говорить подобное! – возмутилась француженка. – Мы, женщины, как цветы. Одни – яркие, другие – нежные, и каждый мужчина выбирает свой цветок. И уж поверьте, дитя мое, вы ни за что не заставите того, кто предпочитает фиалки, взять розу, сколь бы та ни была прекрасна.
Мифэнви убрала руки от лица и во все глаза смотрела на говорившую. Может быть, эта Мишо тоже из ордена?
Та, заметив удивление хозяйки замка, весело подмигнула и сказала:
– Когда-то я была цветочницей! Поверьте, очень полезный опыт для модистки! Вам бы, мадам, я предложила, – она, чуть прищурившись, посмотрела на Мифэнви, – что-нибудь нежное, например незабудки.
Мифэнви вздрогнула.
Латоя захлопала в ладоши.
– Великолепно! А мне? А мне?
– Увы, мадемуазель Грэнвилл, для вас у меня нет цветов! – мадам Мишо развела руками.
Латоя надулась.
Но мадам Мишо уже полностью переключилась на Мифэнви.
– Мадам, как я понимаю, вы неспроста заглянули к старушке Адель? Верно?
– О да, – смутившись, подтвердила Мифэнви, – у меня… у нас… намечается сегодня особенный вечер.
– Хорошо, что предупредила, – буркнула Латоя, опускаясь в кресло, что почти утопало среди вороха тканей и различных аксессуаров, разбросанных повсюду. – Стало быть, ужинаю в одиночестве у себя.
– Я буду тебе очень признательна, если ты так поступишь, – растроганно поблагодарила ее Мифэнви.
– Да ладно… Мне все равно тоскливо – Джоэл уехал, Ричард тоже.
Мифэнви стало жаль ее.
– Обещаю, завтра с утра мы пойдем на прогулку, в долине за замком много красивых мест и осенних цветов, – заверила она.
– О! Тогда я с вами! – тут же влезла мадам Мишо, до этого молча перебиравшая какие-то безделушки в своем, казалось, бездонном дорожном сундуке.
– Хорошо, думаю, вам будут любопытны некоторые из здешних растений, – многозначительно проговорила Мифэнви.
– Несомненно! Сейчас цветы в прическе – на пике моды! Одна мастерица выучила меня сушить их в буре! Не поверите – выглядят как живые, только держатся вечно! Вот хотя бы взгляните на этот обруч, – она открыла коробку, стоявшую на столике у окна, и извлекла оттуда предмет дивной красоты. По серебряному ободу затейливо расположились незабудки в сочетании с голубыми топазами. – Не желаете ли примерить? Эта хитрая штучка позволяет сделать пышную прическу и выпустить локоны. Вам пойдет!
Мифэнви радостно кивнула, сейчас она напоминала девчонку, которая впервые добралась до шкатулки с матушкиными драгоценностями.
– У меня и платье есть, – она ринулась к шкафу, быстро достала платье из тонкой светло-синей ткани. – Оно чуть великовато, но мы сейчас подгоним…
Однако Мифэнви не слушала ее, пораженная созерцанием расстеленного по оттоманке материла. Он будто тек, искрясь и переливаясь, но при этом был гладким и очень нежным на ощупь. Латоя тоже подскочила и стала щупать.
– Что это? Что за материя? – восхищенно выдохнула она.
– Кажется, что его соткали феи из лунных лучей, – не менее восторженно добавила Мифэнви.
Мадам Мишо, похоже, несказанно гордилась собой, ну и разумеется, эффектом, что произвел созданный ею наряд.
– Le tissu очень дорогая и редкая. Ее делают из волокон ананаса. Говорят, на самих Филиппинах. Едва удалось достать. Ну что, станете мерить? Если решите взять – хорошо уступлю.
– Не нужно, – решительно возразила Мифэнви, – вам, наверное, пришлось здорово потратиться, купив такую ткань, да еще и платье из нее пошить – я заплачу, сколько скажете.
И Латоя поглядела на нее с завистью: себе она такую роскошь позволить не могла. И поэтому, щадя свою тонкую душевную организацию, поспешила покинуть этот оплот высокой моды и роскошных нарядов. Она решила запереться в комнате и сетовать на судьбу.

Вот уже несколько мгновений Колдер смотрел на жену, боясь дышать, не то что шевелиться. Тоненькая, в неровном свете свечей, в струящемся платье, с цветами в волосах, Мифэнви казалась нереальной.
Она же, сильно смущенная его восторгом, лишь улыбалась, покраснев и потупившись.
Легко ступая, чтобы ненароком не спугнуть эту залетевшую на огонек фею, он приблизился к ней и взял за руку.
Ее невесомая ладонь была прохладной. Пальчики слегка вздрагивали.
– Моя принцесса, – он картинно раскланялся и почти официально поцеловал ей руку, – позвольте своему рыцарю засвидетельствовать крайнее восхищение вашей неземной красотой!
Она улыбнулась нежнее, переплела их пальцы, погладила по щеке.
– Мой рыцарь – льстец и склонен преувеличивать, – тихо проговорила она, подняв голову и заглядывая ему в глаза.
– Вовсе нет, – он осторожно, обеими руками, перехватил ее ручку и прижался щекой к ладошке, – скорее даже наоборот.
Колдер нежно привлек ее к себе, и она спряталась у него на груди, чувствуя себя полностью защищенной.
– Ты обещал танец и сюрприз, – ласково напомнила она.
– Да, моя принцесса, все будет, – таинственно ответил он. – Но сначала не соблаговолите ли вы выпить со мной вина, – и, наклонившись, шепнул: – У меня коварный план на ваш счет, и я намерен вскружить вам голову.
– Ах вы негодник! – ласково попеняла она, и они подошли к столу, где Колдер разлил по бокалам искрящееся красное вино.
Они пригубили немного, а после, взяв за руку, он подвел ее к пузатой тумбочке, на которой покоился под покровом серебристой ткани некий предмет. Колдер сдернул ткань, и Мифэнви стала рассматривать странное устройство в виде плоской коробочки с раструбом наверху.
– Какое удивительное изобретение! – выдохнула она, с уважением и даже благоговением взглянув на мужа.
– Это фонограф. Мне как-то по случаю попали в руки чертежи. Но я все никак не мог собрать. А теперь вот получилось. И тогда я понял, чего мне недоставало, – вот такого мирного счастья, какое ты даришь мне, моя принцесса.
Ее сердечко стучало быстро-быстро от переполняющих чувств, а в глазах поблескивали слезы.
– Он способен воспроизводить музыку, – Колдер покрутил какой-то рычажок, и в комнату ворвались «Демоны» Штрауса. – Станцуем?
– Интересный выбор, – поделилась впечатлением она, но вложила свою ладонь в его.
Он обнял ее и уверенно повел в танце. Они кружились, и мир исчезал вокруг, и свечи в канделябрах выглядели звездами.
Как вдруг музыка резко оборвалась. Они даже запнулись и едва не упали. И только теперь заметили их.
Женщины в унылых серых плащах выстроились вдоль стен в две шеренги. Их лица скрывали белые маски. Они пели:

…Он любит правду и суд;
милости Господней полна земля.
Словом Господа сотворены небеса,
и духом уст Его – все воинство их:
Он собрал, будто груды, морские воды,
положил бездны в хранилищах…

Песнь их звучала скорбно и возвышенно. И все, что лежало за звуками этого песнопения, выглядело греховным.
Колдер, похолодев, привлек к себе Мифэнви.
– Что происходит? – пролепетала она.
– Ничего, – коротко ответил он, еще плотнее, еще надежнее закрывая ее руками.
Она слышала, как тяжко ухает его сердце.
– Отойди от нее, мерзкая тварь! – Лед, которым полнился этот голос, заставил покрыться мурашками.
Мифэнви попыталась оглянуться, но Колдер ей этого не позволил. Наоборот, прижал к себе еще плотнее так, что она почти начала задыхаться.
– Ты что не слышишь меня, ублюдок?! – женщина за спиной Мифэнви продолжала возмущаться. – Ну так знай, или ты сейчас же отойдешь от нее, или я ударю, и вам обоим мало не покажется!
Колдер судорожно вздохнул и отпустил ее. Вид у него был совершенно разбитый, руки безвольно повисли, глаза он потупил. Но прежде чем выяснять, что он делает, Мифэнви оглянулась и посмотрела на обладательницу ледяного голоса.
Та была высока, величественна, закутана в пурпурную мантию. На лице ее красовалась золотая маска.
Мифэнви с детства не любила пафосно-театральных жестов. Поэтому окинула незваную гостью недовольным взглядом.
– Подойди! – властно сказала та.
– Нет, – решительно ответила Мифэнви. – Вы пришли без приглашения в мой дом, оскорбляете моего мужа. Да кто вы… – она не договорила: незримые руки вцепились ей в горло и стали сжимать. Задыхаясь и суча ногами, Мифэнви, увлекаемая скрытой силой, двинулась к женщине в красной мантии.
Хватка внезапно ослабла, и Мифэнви рухнула вниз, больно ударившись коленями о мраморный пол замка.
– Я – Мать-Хранительница, жрица самой богини Живой Воды! И ты, Незабудка, предавшая свою суть, подчинишься мне! – женщина в красном воздела руки, и голос ее перешел на причитания: – О дочери мои! Те, кто именует себя Сестры Скорби, стенайте, ибо лучший из эдемских цветов пал!
Женщины в серых плащах и впрямь завыли, запричитали, как на похоронах. Двое из них, рослые и плечистые, подошли к Мифэнви с двух сторон и, взяв ее за руки, развели их в стороны так, что та оказалась будто распятой.
Несколько сестер очертили место действа пентаграммой, и слоистые световые плоскости, выйдя из каждой ее грани, поднялись до потолка.
Потом они разрезали ее дорогое платье и отбросили волосы на плечи, чтобы ее узкая спина оставалась полностью открытой. Мифэнви потеряла дар речи от происходящего, она не сопротивлялась, не кричала… Ее совсем не страшило то, что должно было произойти.
А меж тем Мать-Хранительница материализовала плеть и провела над ней холеной ладонью, посылая огненных змей вдоль всех семи хвостов.
– Сейчас мы очистим тебя, Незабудка. А затем ты будешь острижена наголо и отправлена на Остров Вечного Раскаяния! – с этими словами жрица занесла плеть под завывания Сестер Скорби. Мифэнви не зажмурилась и не испугалась. Странное равнодушие охватило ее.
В себя привел демонический, с нотками истерики смех. Колдер хохотал, как гиена.
Сейчас, распустив крылья, он завис прямо перед ними. Темный, пылающий адским пламенем.
– Глупые курицы! – отхохотавшись, сказал он. – Неужели вы думаете, что она предала свою суть?!
– Заткнись, отродье! – вскричала Мать-Хранительница, опустив плеть. – И не смей мешать обряду!
– Любой расправе должен предшествовать суд, – проговорил Колдер, злобно скалясь. – Поэтому ты должна сначала выслушать меня, глупая курица!
– Хорошо, демон, скажи же мне, почему она не предавала своей сути?
– Потому что она ненавидит меня!
– Нет! Колдер, что ты говоришь?! – Мифэнви забилась, пытаясь вырваться из рук Сестер, но те держали крепко.
– Она возненавидит, когда узнает всю правду! – не глядя на нее, бросил Колдер. – Три года назад я заманил ее сюда, чтобы потом овладеть ею!
– Все было не так, не слушайте его!
– Молчи! – цыкнула Мать-Хранительница. – А ты, гадкая тварь, продолжай!
– Все очень просто! – каким-то неестественным, каркающим голосом начал он. – Я ведь Смотритель Сада, в отличие от Садовников, у меня есть Зеркало Наблюдений. Вот я и заглянул в него как-то и увидел Незабудку. Спроецировать увиденное в сознание глупого брата, которому всегда нравились девицы вроде кузины Латои, не составило труда. А потом он сам привел ее сюда. И мне нужно было лишь уверить ее в преданности и порядочности, а после – подтолкнуть заклинанием брата. И вот – хрясь! – и моя Незабудка – вдова. Три года мне потребовалось, чтобы очаровать ее. Затем забросить в голову ее тупого папаши идею-фикс выдать дочь замуж, оказаться в нужное время в нужном месте, – вуаля! – она моя!
Глаза Мифэнви пылали гневом, по щекам текли слезы.
– Так сдохни, лживый подонок! – воскликнула Мать-Хранительница, и яркий горний свет озарил замок, выжигая вековую тьму из каждого его уголка…

Глава 17. Если ты хочешь

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Джози проснулась от боли. Тихо хныкнула, сжалась в комок, вцепившись руками в подушку. Она ненавидела эти дни. То была ее своеобразная плата за красоту.
К тому же Джози невероятно стеснялась самого процесса. Леди Эддингтон очень любила своих дочерей, но многие вопросы предпочитала с ними не обсуждать, полагая некоторые темы запретными для настоящей леди. Поэтому, когда у Джози первый раз пошла кровь, она оказалась к тому совсем неготовой. Ее охватила такая паника, что не окажись рядом любящей воспитательницы, миссис Тренси, неизвестно, что бы приключилось с ней.
А став замужней женщиной, Джози столкнулась с новой проблемой, к которой ее никто не подготовил, – как сказать о чем-то настолько женском и сокровенном мужчине?
К сожалению, тяжелый разговор ждал ее вскоре после свадьбы, когда Ричард был ей еще абсолютно чужим и неприятным. Проснувшись как-то утром и обнаружив, что простыня испачкана, Джози страшно испугалась. За недолгое время своего замужества она успела понять, что Ричард не переносит грязь во всех ее проявлениях. А Джози чувствовала себя очень грязной, и ей представлялось, как муж с брезгливостью отвернется от нее, когда узнает. Она с головой закрылась одеялом и горько расплакалась, ощущая себя бесконечно несчастной и одинокой.
Ричард, который как раз принес ей кофе и розы, очень испугался. Когда он опустился на колени возле постели, она увидела, как он бледен и что глаза его полны ужаса.
– Джози, – дрожащим голосом сказал он, – я что-то сделал не так? Я был слишком груб? Простите меня! – он нежно обнял ее, а она разрыдалась еще пуще. – Прошу, скажите мне, что случилось? – не отставал он, хотя тон его сделался совсем молящим.
– У меня… у меня… все болит… – пролепетала она сквозь всхлипы.
Он разволновался еще больше.
– Что у вас болит? Скажите! Я немедленно пошлю за доктором! – умолял он, сцеловывая слезы и заглядывая в глаза.
Но Джози вывернулась из его объятий, отползла подальше, села, обняв колени и закрывшись одеялом до подбородка. Она вся горела от стыда.
– Какой же вы!.. – пробурчала она куда-то вниз, голос звучал глухо. – Есть вопросы… которые… которые леди не может… ах… не заставляйте меня говорить!
И тогда Ричард впервые удивил ее, проявив понимание и такт. Сам смущенный едва ли не более, чем она, он потянулся к ней, взял за руку, поцеловал ладонь и проговорил, слегка запинаясь от волнения:
– Джози, я знаком с особенностями женской физиологии. Вы не должны стесняться. Я сочувствую вам – всегда считал, что природа слишком жестоко обошлась с женщинами, заставляя их регулярно проходить через этот процесс.
– И вы не отвернетесь от меня с брезгливостью? – спросила она, подымая голову, но не отводя почти скрывающих лицо волос.
– Джози, я сожалею, что дал вам повод думать обо мне столь нелестно, – с затаенной печалью произнес он, вздохнув. – Я никогда не поступлю с вами так. И если я вправе рассчитывать на некое доверие с вашей стороны, то хотел бы помочь вам…
Она слегка оттаяла. Уже полностью высунувшись из-под одеяла, посмотрела на него уверенно и сказала:
– Матушка обычно просила нашу кухарку – а она очень сведуща в такого рода делах, так как ранее была повитухой, – и та варила мне чай из трав. Очень ароматный. От него постепенно проходила боль. И еще мне разрешали весь день лежать в постели.
– Конечно же, ангел мой, – отозвался он, – я немедленно сделаю вам такой чай и отдам распоряжение, чтобы слуги выполняли любое ваше указание. Отдыхайте столько, сколько вам будет нужно, и зовите меня, если что…
Ричард был уже у двери, когда она, спрятав лицо в подушку, проговорила:
– Вы же освободите меня от супружеских обязанностей на это время?
Он ничего не ответил, только горестно хмыкнул и ушел.

…Но сегодня все было по-другому. Когда Ричард вошел к ней с подносом, она сама, хныча, протянула к нему руки. И он, поставив ее завтрак на прикроватную тумбочку, присел рядом и притянул жену к себе.
Она потерлась носом о его плечо, удобнее устраиваясь в кольце его рук. Когда он был рядом, ей всегда становилось легче. С того памятного дня он больше ни разу не заводил разговор на эту тему, узнавая о том, что с ней, по каким-то, видимо, только ему заметным признакам.
– Джози, любовь моя, – прошептал он, баюкая и целуя в макушку, – есть способ надежнее, чем чай. Но вы должны полностью довериться мне, хорошо?
Она обняла его за шею, посмотрела в глаза и, прочитав в них безграничную любовь и нежность, кивнула.
– То, что я сейчас сделаю, может показаться вам… – он запнулся, – немного противоестественным… и даже страшным…
Она помотала головой.
– Я видела ваши крылья. И думаю, что вы не совсем человек… Ну… не совсем обычный…
Он замер, а потом, должно быть, собравшись с духом, взволнованно спросил:
– И это вас не отталкивает?
– Нет же! Я вам сразу сказала! Мне очень понравилось! – искренне заявила Джози. – Я тогда поняла, какой вы у меня… невозможно красивый… – с придыханием закончила она.
Однако он совсем не обрадовался эту комплименту, напротив, побледнел, погрустнел и сказал невесело:
– Джози, не нужно снисхождения. Это немного больно.
Она резко отстранилась, губы ее задрожали, а на глаза навернулись слезы:
– Да как! Да как вы можете! – и зашлась в рыданиях.
Ричард немедленно сгреб ее в охапку, прижал к себе, осыпая поцелуями и весь дрожа:
– М-моя б-богиня с-соизволила с-снизойти к-ко м-мне, а я п-посмел о-от-твергнуть ее! Н-нет м-мне п-прощения! Д-Джози, н-не п-плачьте, п-потому ч-что я-йа д-должен в-вскрыть с-себе в-вены, ч-чтобы з-заплатить к-кровью з-за к-каждую в-вашу с-слезинку.
Она обернулась, поглядела на него и вдруг поняла, что он не шутит. В глазах его были такая мольба и такое отчаяние, что сердце ее сжалось. Она обняла со всей нежностью, на какую была способна, и проговорила:
– Вы такой глупый и такой злой!
Он кивнул, и она увидела в нем решимость согласиться с чем угодно.
– И не потому, что я плакала! Это вздор! А потому, что вы совсем не хотите любить себя, словно вы – худшее из всего, что есть на земле!
– А если… – начал было он.
Но она приложила пальчик к его губам:
– Не смейте! Не смейте так обращаться с моим Ричардом! Только я могу не любить его, если захочу!
Он рассмеялся светло и счастливо.
Нежно приподняв Джози, Ричард осторожно опустил ее на подушки. Очертил руками совершенные контуры ее тела. Прикусил через тонкую ткань ночной сорочки набухшие сейчас груди. Перехватил ее запястья и аккуратно вжал их в подушку у нее над головой. Джози прикрыла глаза, отдаваясь его ласкам. Он опустил ее руки, позволив обнять себя, и стал целовать, опускаясь все ниже и шепча слова на каком-то странном, но очень красивом языке… От его ладоней, что едва касались ее, исходили золотистые лучи. Они несли тепло, умиротворение и забирали боль. Джози охватила нега. Веки отяжелели и сомкнулись… Она провалилась в пух облаков.
Когда Джози проснулась вновь, за окном уже вовсю правил бал день. Она заметила, что постель перестелена, а на ней – чистая сорочка. Она больше не ощущала того болезненного дискомфорта, что испортил ей утро. Радостная, она соскочила с кровати и направилась в ванную. Затем, вволю наплескавшись, позвала Клодин и попросила подобрать ей наряд поромантичнее. Джози уже давно приняла как данность, что одежду и даже белье ей покупает Ричард. У нее был просто отвратительный вкус, у Клодин вон и то лучше!
Платье сливового оттенка очень к лицу и к настроению, чуть шаловливому. Узнав, что Ричард у себя в кабинете, Джози немедленно, неприлично прыгая через ступеньку, отправилась к нему. Ричард сидел за столом, немного печальный, и что-то читал. Джози окликнула его, и он тотчас же оторвался от своего занятия, поднялся ей навстречу и просиял.
– Как ваше самочувствие, ангел мой? – поинтересовался он, заключая ее в объятия.
– О, просто замечательно! – воскликнула она радостно. – Мне хочется что-нибудь делать! Что-нибудь этакое!
– Почему-то мне уже страшно, – проговорил Ричард, весело улыбнувшись и лукаво подмигнув ей.
– Ууу! – надулась Джози. – Не будьте букой! Пойдемте лучше – я вам что-то покажу.
– Надеюсь, это не опасно для жизни? – вкрадчиво поинтересовался он.
– Ну… смотря как, – чуть обиженно ответила она.
– Весьма обнадеживает, – прокомментировал Ричард, а Джози фыркнула, схватила его за руку и потащила за собой.
Они спустились на первый этаж, и Джози свернула туда, где располагалась энгава с катанами Ричарда. Он даже опешил и притормозил, заставив остановиться и ее. Это вызвало гнев Джози. Она резко повернулась, уставившись на него зло и недовольно, уперла руки в бока и выпалила:
– Ну что еще?! – голос ее подрагивал от возмущения.
– Джози, – проговорил он строго, будто отчитывая непослушную девчонку, – скажите мне, что вы ничего не трогали там!
– Ах, Ричард! – разозлилась она. – Перестаньте разыгрывать мне тут Синюю Бороду, потому что у вас синие глаза, а это – другое!
Ричард сначала смотрел на нее почти гневно, потом в недоумении, а после и вовсе – весело и лукаво.
– Ангел мой, – произнес он заговорщицки, привлекая ее к себе, – синие глаза – это еще хуже. Борода хотя появляется время от времени, а они – постоянны!
Джози недовольно фыркнула, когда он столь бесцеремонно, еще не переставшую злиться, притянул ее к себе, но потом, искупавшись в его лучистом взгляде, сменила гнев на милость.
Вскоре они оказались у стойки с катанами. И здесь Ричард, серьезно взглянув на Джози и взяв ее под локоть, спросил:
– Так вы правда их не трогали?
Она помотала головой.
– Только смотрела.
В его взгляде появилось любопытство.
– И что скажете?
– Они похожи на ваши крылья!
– Вот как? И чем же? – к ее удовольствию, Ричард не на шутку заинтересовался.
– Ну… такие же красивые… и… – Джози на минутку задумалась, приложив пальчик к губам; ей очень нравилось, как Ричард реагирует на этот, казалось бы, невинный жест, – и опасные… – закончила она.
Ричард приподнял ее и поцеловал отнюдь не нежно. Ей даже пришлось упереться ему в плечи, чтобы показать: я задыхаюсь! Наконец он ее отпустил и поставил на пол, как дорогую и очень хрупкую вещицу. Только вот вряд ли бессловесная безделица могла удостоиться такого полного страсти и обожания взгляда.
– А можно мне достать и подержать?! – просила Джози, едва обретя возможность говорить.
Ричард вынул меч, освободил его из ножен и протянул ей:
– Его зовут Кои. Это означает «Страсть».
– Ух ты! Значит, он любит сражаться!
– Еще как! Он поет и ликует, предчувствуя сражение.
– Хочу! Хочу! – потребовала Джози. – Я так хочу услышать его песнь!
Глаза Ричарда сверкнули.
– Ну что ж, давайте сразимся, – предложил он с некоторой ленцой, будто невзначай.
– О, давайте! – тут же обрадованно согласилась она, но ликование быстро сошло на нет, когда она озвучила мысль: – Но я же могу вас поранить, он такой острый!
Ричард хмыкнул и взглянул на нее с некоторым превосходством:
– А вы попробуйте!
Джози перехватила цубу катаны обеими руками и ринулась на него. Ричард уклонялся легко, будто танцуя или паря. Притом настолько быстро, что она даже не всегда улавливала его движения. Пара мгновений – и катана, звеня, вылетела из ее рук, а она оказалась прижатой к стене с клинком у горла. Правда, свой меч во время этого боя Ричард даже не вынул из ножен.
– Вы повержены, – проговорил он, но слова его прозвучали для нее музыкой, посылая по телу сладкие разряды возбуждения.
Он нависал над ней, вдавливая в стену и сжимая свободной рукой ее запястья над головой. Джози нравились собственная беспомощность, его сила и власть над ней. И поэтому она прошептала то, что давно хотела:
– О да, мой господин! И я покоряюсь вам!
Ричард отбросил меч, подхватил ее под ягодицы, заставив тем самым обвить свои бедра ногами, и принялся жадно целовать. Джози хотелось, чтобы он содрал с нее ставшую тяжелой и жаркой одежду, она хныкала и извивалась.
– Ну уж нет, раз я победил и вы покорились мне, то будьте добры подчиняться моей воле! – сказал он, перехватывая ее руки при попытке развязать его шейный платок. – Я буду истязать вас и дальше подобным образом, а вы не должны меня касаться. И близости между нами не будет, поскольку вы не совсем здоровы.
Джози жаждала убийства, но вместо этого она с рычанием запустила пальцы в шелковистые волосы своего умопомрачительного мужа и с жаром ответила на поцелуй…

Джози никогда раньше и предположить не могла, что мужчину можно настолько желать. Но эта злополучная неделя перевернула все в ее сознании. А Ричард, мерзкий, гадкий, обворожительный и невозможно желанный, только подливал масла в огонь, дразня и раззадоривая ее своими чувственными ласками. Причем запрет на касания действовал теперь абсолютно: нельзя было даже обнять, потереться носиком, потрогать волосы, стащить очки. Ричард пресекал все ее попытки нарушить табу нежно, но строго, придумывая новые взыскания и ограничения. Это несказанно бесило ее и так же точно веселило его.
Но то было не настоящее, а будто краденое веселье.
И вот теперь, осыпая ее страстными поцелуями, он вдруг остановился и сказал с легкой усмешкой:
– Если вам наскучила эта игра – просто остановите меня! Пригрозите мне чем-нибудь, и я тотчас же займу положенное мне место – у ваших дивных ножек!
Видимо, то, что он говорил это не всерьез, разозлило ее, поэтому она, отстранившись и заглянув ему в глаза, произнесла задумчиво:
– Чем бы таким вам пригрозить? Может быть, последовать вашему примеру и запретить касаться меня? Ну, скажем так, на месяцок? – Но она немедленно пожалела о сказанном, потому что в глазах Ричарда отразился неподдельный ужас. Ей пришлось обнять его, нарушив запрет. Его колотило, пальцы, скользившие вдоль ее спины, дрожали, но он не просил пощады либо прощения, должно быть, полагая себя недостойным их. – Ах, Ричард, – сказала она нежно, и голос ее прерывался от волнения за мужа, – я просто пошутила, я не буду так делать. Властвуйте надо мной и дальше. Ваша власть сладка мне…
– Джози, ангел мой, любовь моя, цветик мой ненаглядный, – шептал он, целуя ее руки, – я не заслуживаю таких слов и вашего снисхождения. Я зарвался и взял на себя слишком много.
– Вовсе нет! – Джози возмущало это его самоуничижение. – Ну как вы не поймете, что мне все нравится! Что вы мне нравитесь! Просто я не умею сдерживаться!
– Джози! О, Джози! – он опустился перед ней на колени, захлебываясь нахлынувшим счастьем.
Тогда она сползла со стола – а дело происходило в кабинете – и приземлилась рядом с ним, ей было не по нраву смотреть на него сверху вниз, гораздо приятнее было наоборот.
Она сняла с него очки, чтобы лучше видеть его глаза. В подобные моменты он казался таким трогательно беззащитным и совсем молодым. Она потянулась и поцеловала его в губы. Потом отстранилась, наслаждаясь выражением бесконечного блаженства на его лице, и сказала:
– Ричард! Вы же такой смелый, почему вы боитесь всего лишь меня?
– С чего вы взяли, что я смелый? – в ее руке, заведенной за спину, он нашел очки и вернул их на место, должно быть, чувствуя себя так значительно увереннее.
– Потому что вы всегда и всем смотрите прямо в глаза – я столько за вами наблюдала и видела! А трусливые – они в глаза не смотрят! Прячутся, вот!
– Какая вы у меня наблюдательная, – светло улыбнувшись и проведя ладонью по ее щечке, ответил он. – Просто вы – свет моей жизни. До вас я жил кое-как и, поверьте, не хочу к этому возвращаться. Поэтому мне страшно остаться без этого света, но еще страшнее сделать что-то, что погасит это сияние.
– Не бойтесь, – нежно проговорила она, обнимая его за плечи и склоняя голову, – вы тоже мой свет!
Он крепко обнял ее в ответ, и она почувствовала себя полностью защищенной от всех бед и напастей этого мира.
Им никогда еще не было так хорошо вместе, а их сердца никогда раньше не стучали в таком единодушии…

Глава 18. По обратной стороне слез

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Вырваться и обогнать свет! Каким-то чудом ей это удалось, хоть платье, изодранное в клочья, и мешало двигаться… Но она успела. За секунду до того, как свет сжег бы его.
Встать на пути, раскинув руки, поставить щит, а потом, обернувшись, ударить в ответ.
Все произошло столь быстро, что, когда он подлетел, она, растратив жизненную силу, уже оседала наземь.
Колдер схватил, прижал к себе. Сердце ухало чуть ли не в пятки. Он что-то говорил, но не слышал собственного голоса… Вся его бравада рассыпалась прахом, лицо сделалось мертвенно-бледным, а глаза наполнились ужасом. Мифэнви протянула к нему дрожащую тонкую ладонь, коснулась щеки и, сказав как можно строже: – Не умеешь лгать – не лги! – отключилась.
Сестры Скорби и Мать-Хранительница корчились, как посыпанные солью слизни. Казалось, с них так же слезает верхний покров, обращаясь в пенящуюся желтоватую субстанцию. Но тут замерцали лилово-синие всполохи пространственного коридора, и некто, видимо, щадя душевную организацию Колдера, увлек незадачливых вершительниц правосудия в межмирное путешествие. Только тогда Грэнвилл вздохнул спокойнее и взглянул в лицо своей принцессы: она была бледна и, казалось, не дышала. Затем перевел глаза ниже, туда, где между хрупких ключиц билась жилка пульса, судорожно сглотнул и тут же одернул себя: он никогда этого не сделает! Только не с ней!
Подняв ее, как бесценное сокровище, Колдер отнес жену в спальню и опустил на кровать. Принцесс искони принято будить поцелуями, ну что ж – он не станет сворачивать с наторенного пути. Он присел рядом, наклонился и поцеловал ее. Длинные ресницы затрепетали, Мифэнви открыла глаза и слабо улыбнулась.
Потянулась к нему, обняла…
– Я действительно чуть не начала тебя ненавидеть, – он хотел было возразить, но она остановила: – За то, что ты так бесцеремонно клевещешь на человека, которого я люблю и благодаря которому жива.
Он улыбнулся, она отстранилась и откинулась на спину, поманив к себе, и он устроился рядом, положив голову на ее подушку. Мифэнви нашла его руку и переплела пальцы.
– Я уже начинаю привыкать к тому, что знакомство с орденом у меня происходит спонтанно. Но все-таки проясни кое-что…
– Если слезы Цветка способны вернуть Садовника к жизни, то Садовник, а особенно Смотритель Сада, может поцелуем восстановить нарушенный баланс сил Цветка…
– Я это учту в следующий раз, – ласково сказала она, поворачиваясь на бок и целуя его в лоб, в глаза.
– Не хочу никаких следующих разов! – резко отозвался он, заключая ее в объятия. – Я устал бояться! Помнишь, я говорил тебе, что страх, боль, отчаяние – опасны для Садовника. Их тьма может погасить в нас остатки света, и тогда демон, живущий внутри, вырвется и начнет буйствовать.
– И что, демона никак нельзя потом остановить? – разволновалась Мифэнви.
– Можно, – грустно ответил Колдер, дунув на завитки волос вокруг ее чела, – убив.
– А разве он никогда больше не станет человеком? – по-настоящему испугалась она.
– Увы, нет.
– То есть, если бы они начали истязать меня, ты бы мог утратить человечность?
– Думаю, именно этого они и добивались.
– То есть ты хочешь сказать, что эти женщины вовсе не те, за кого себя выдают? – нахмурилась она.
– Более того, я скажу, что они – паршивые актрисы. Будь то настоящая Мать-Хранительница, она бы распознала мою ложь, так же легко, как ты.
Мифэнви перевернулась и уставилась в потолок.
– Как ты думаешь, что им нужно от нас?
Колдер лег в такую же позу, как и жена.
– Тайна за семью печатями. Притом это – не метафора. В ордене каждую тайну запирают на семь магических печатей.
– Но есть же у этого заговора какая-то цель?
– Безусловно. И она одна и та же у всех заговоров, независимо от страны и эпохи, – власть.
– И ты даже предположить не можешь, кто из ваших Мастеров настолько властолюбив?
– У нас очень строгая иерархия. Мы их даже в лицо не видим и ни с кем лично не разговариваем. Если что-то нужно – обращаемся к Старшим Садоводам, а те – дальше, потом – дальше… Но одно я могу сказать уверенно: то, что происходит сейчас, нарушает все Корневые Постулаты, на которых испокон веков держится орден.
– Послушай, – Мифэнви вновь повернулась к нему лицом и погладила по волосам, – а разве ты не можешь рассказать о том, что происходит? Пусть что-то делают.
– Чтобы обвинить Мастера, – Колдер притянул ее к себе и стал целовать, опускаясь все ниже, – нужны куда более веские доказательства, чем те, что есть у меня…
Мифэнви ахнула, когда он резко дернул вниз остатки некогда дорогого платья. Глаза Колдера хищно сверкнули, и она даже поежилась от этого взгляда. В спальне всюду были расставлены свечи: Колдер всегда говорил ей, что в их свете она кажется золотой.
Он ласкал страстно и требовательно, она извивалась и кусала губы, чтобы не стонать слишком громко. Его прикосновения и поцелуи обжигали, ей казалось, что на теле останутся следы.
Резко отстранившись, он подхватил ее и направился к ванне. Та находилась в углу, под пологом из легчайших тканей. Открыть заклинанием краны и набрать теплой воды – дело пары мгновений. Колдер медленно опустил в исходящую паром воду жену и вскоре присоединился к ней сам.
Мифэнви смутилась, но он, ухмыльнувшись, притянул ее к себе.
– Ты что-то имеешь против? – Его голос чаровал и обволакивал, а ладони касались сокровенных местечек; она постанывала и, прикрыв глаза, держалась за его плечи.
– Это… это же… предосудительно…
– Может быть, – он наклонился и прикусил ее сосок, при этом проводя рукой по внутренней стороне бедра, – тогда приготовься, сегодня будет много предосудительного… А теперь раздвинь ножки… Вот так…
Он обхватил ее за талию, такую тонкую, что его руки смыкались на ней в кольцо, и резко насадил на свой член. С силой. Сразу на всю длину. Вскрикнуть не позволил, закрыв ей рот поцелуем. Мифэнви оставалось лишь впиваться ногтями в плечи мужа и рыдать ему в губы…

Проснувшись наутро, Мифэнви почувствовала себя совершенно разбитой, но с другой стороны – абсолютно удовлетворенной. Вчера была сумасшедшая ночь, одно воспоминание о которой заставляло ее мучительно краснеть… Ночь темного сладострастия и болезненного удовольствия… Ну что ж, она ведь замужем за демоном, она влюблена в демона и вовсе не намерена обелять его… Тем более после того, что случилось накануне, ей просто необходимо было погрузиться в этот омут чувственных наслаждений.
Мифэнви улыбнулась своим мыслям и, чуть поморщившись при вставании, отправилась в ванную. Искупавшись, позвонила в колокольчик. Мэрион явилась тотчас же, словно ждала на пороге.
– Ах, миледи! – вскричала горничная, когда, помогая ей вытираться, заметила следы от жестоких поцелуев Колдера. – Что он с вами вытворяет? Такие отметины просто позорны для леди!
Мифэнви брызнула ей в лицо капельки с пальцев:
– Не завидуйте, моя дорогая!
Мэрион отфыркнулась, как намокшая кошка.
– С чего вы взяли, что я чему-то завидую? – обиделась она.
– Я вижу это по вашим глазам, Мэрион. И мне кажется, – Мифэнви притянула полотенце к груди и, чуть наклонившись вперед, прошептала таинственно: – Вам следовало бы присмотреться к нашему конюху Леону. Он так очевидно вздыхает по вам.
Мэрион оскорбилась еще сильнее:
– Вот еще! Он верзила и грубиян!
Мифэнви улыбнулась:
– А разве это исключает возможность любить? А потом, если бы вы его приласкали, не думаю, что он был бы груб с вами, – и задорно подмигнула ей. – Тем более что он – человек порядочный и вряд ли опорочит вас.
Мэрион тщательно вытерла волосы своей хозяйки. Ей, как она сама не раз говорила, нравилось видеть, как они, густые и длинные, отливая медью и золотом, струятся по хрупким плечам госпожи. Взявшись за щетку, чтобы тщательно расчесать эту роскошь, она вздохнула.
– Вас что-то тревожит? – обеспокоилась Мифэнви.
– По правде сказать, миледи, вчера Леон сделал мне предложение.
– И что же вы ответили ему, моя дорогая Мэрион? – леди Грэнвилл полуобернулась, чтобы видеть лицо своей горничной.
Та вспыхнула.
– Я обещала подумать…
– А я бы советовала вам его принять. По нему же видно, что он неравнодушен к вам.
Мэрион вздернула хорошенький носик и фыркнула.
– Думаю, я сперва его помариную!
Мифэнви улыбнулась ей не без лукавства:
– Главное, не переусердствуйте, милая Мэрион!
– Ой, кто бы говорил! – взвилась та, даже бросая щетку. – Вы вон милорда три года мариновали, чуть досуха не замучили!
Мифэнви рассмеялась весело и беспечно. Так, за спорами и разговорами о мужчинах, прошли одевание и причесывание.
Когда хозяйка Глоум-Хилла появилась в столовой, там уже стол был накрыт к завтраку. Но главное – на нем красовалась корзинка клубники. Совсем свежей. В такое-то время.
Увидев жену, Колдер тут же поднялся ей навстречу, взял за руки, наклонился и страстно поцеловал. Она ответила тем же. Несколько секунд они самозабвенно целовались, потом, с явной неохотой оторвавшись от нее, он взял одну ягодку и скормил ей, как птенчику.
Друг от друга их отвлекло покашливание. Латоя смотрела на родственников недовольно.
– Не так давно вы оба учили меня тут приличиям! А сами-то?! – зло проговорила она.
Колдер демонстративно и по-хозяйски обнял жену за талию, Мифэнви прижалась к нему, сложив руки у него на груди. Он же, вернув кузине недобрый взгляд, спросил:
– А что, собственно, мы делаем не так? Или с некоторых пор мужу запрещено целовать свою законную жену? А может быть, нельзя кормить ее клубникой? Ну же, я жду!
Латоя задыхалась от гнева.
– Да делайте что хотите, но не при мне! Я, между прочим, одинокая неудовлетворенная женщина!
– Ах вон оно что! Ну так бы сразу и сказала! – поехидничал Колдер и повел Мифэнви к столу. Подвинув ей стул, помог сесть. Латоя уселась сама, все еще рассерженно ворча.
Завтрак проходил в молчании, лишь супруги изредка переглядывались, улыбаясь и обмениваясь короткими нежными репликами.
Трапезу прервал мажордом. Кланяясь и извиняясь, он доложил о прибытии герцога Брайджерри. Мифэнви тут же радостно просияла:
– Дядюшка! Приехал! Просите скорее!
– Постой! – остудил ее восторг Колдер. – Ты же говорила, что он – доктор?
– А разве это мешает ему быть герцогом? – сказала Мифэнви, поднимаясь, чтобы тотчас же броситься навстречу дорогому родственнику. И действительно, воссоединение скоро произошло, так как в комнату стремительным шагом вошел высокий рыжеволосый мужчина.
Взглянув на него, Колдер выронил вилку. Ведь перед ним был не кто иной, как его однокашник по ордену и один из лучших орденских Целителей, к тому же давний его, Колдера, напарник Эммануэль Вардис. И Грэнвилл вскочил, готовый вытрясти из того если не душу, то всю правду.
– Может, мне кто-то объяснит, что все это значит? – с едва сдерживаемой яростью поинтересовался Колдер.
Вардис наклонился, как ни в чем не бывало расцеловал племянницу и лишь потом бросил на Грэнвилла ехидный взгляд.
– Ты сам виноват! Тебе ведь даже было неинтересно, что за человек работает в паре с тобой, – сказал он и протянул руку в знак примирения.
И тут удивилась Мифэнви.
– Так вы знакомы?
– Ну, с твоим дядей и герцогом Брайджерри я вижусь впервые, а вот Эммануэля Вардиса знаю достаточно давно, чтобы иметь веские основания утверждать: он та еще скотина, – прокомментировал ее замечание Колдер.
– Грэнвилл, я искренне жалею лишь об одном – что позволил этой свадьбе случиться и моя обожаемая племянница досталась такому грязному ублюдку, как ты, – в тон ему парировал Вардис.
С этими словами приятели обнялись. Затем Грэнвилл пригласил друга к столу и, позвав слугу, распорядился подать еще один прибор.
Лишь после этого, указав на Латою, представил ее.
– Моя кузина, только не зарься – она помолвлена.
– Вот так всегда! – с наигранной грустью сказал Вардис, склоняясь над рукой Латои, – самые очаровательные леди либо замужем, либо скоро будут. А потом меня донимает родня: почему я до сих пор не женат?
Латоя смотрела на него красноречиво-обожающим взглядом, который ясно давал понять: ради титула герцогини она без зазрения совести расторгнет помолвку. Поэтому она немедленно приняла самую томную позу и проговорила:
– Ах, дорогой герцог…
– Я очень не люблю, когда ко мне обращаются по титулу, и вообще не люблю формальностей, поэтому зовите меня просто Вардис – когда-то давно я придумал себе это имя, и оно мне очень нравится, – несмотря на то что ее перебили довольно бесцеремонно, Латоя не обиделась. Ведь в целом он вел себя довольно вежливо, а ранее назвал ее очаровательной. К тому же его выразительные, болотного оттенка глаза заставляли вспомнить о лесных омутах, а веснушки, рассыпанные по всему лицу, придавали ему нечто мальчишеское. И это делало его привлекательным, даже несмотря на резкие, грубоватые черты. Он был одет в кремовый костюм, расчерченный крупной тонкой сине-зеленой клеткой. Одежда сидела на нем как влитая, подчеркивая идеальную, сухопарую фигуру. – И будем друзьями, – заключил он.
– С удовольствием! – восхищенно выдохнув, отозвалась Латоя, и жизнь уже не казалась ей такой серой, как с утра. По крайней мере, два цвета у нее точно появилось – болотный и рыжий.
Вардиса стали закидывать вопросами о том, что творится в Лондоне. Но он, будучи человеком, женатым на медицине, мало чем мог их порадовать, поскольку светская жизнь не интересовала его совсем и в принципе. Поэтому застольные разговоры вскоре перешли в плоскость так называемых скучных тем – политики, науки, философии. Говорили только трое. Поэтому Латоя вскоре соскучилась и откланялась, решив в одиночестве обдумать, как обзавестись титулом герцогини.
Мифэнви тоже решила вернуться к домашним делам: ведь она еще не раздала дневные поручения слугам. Колдер проводил ее улыбкой: его хрупкая женушка при случае умела быть очень даже строгой. Не то чтобы она держала дворню в ежовых рукавицах, но слушаться и подчиняться сумела заставить.
После ухода жены Грэнвилл пригласил Вардиса в лабораторию. Расположившись среди кубов и реторт, мужчины несколько минут сверлили друг друга тяжелыми взглядами.
– Знаешь, Грэнвилл, – наконец нарушил молчание Вардис, – когда я думаю, что ты спишь с моей племянницей, на меня накатывает плохо контролируемое желание тебя придушить.
Грэнвилл ухмыльнулся и парировал с ленцой:
– Вряд ли у тебя получилось бы, потому что я всегда был лучше тебя в сражениях.
– Ага, – беззлобно согласился Вардис, – к тому же ты – демон, а я – всего лишь человек. Но, если честно, – признался он после некоторого раздумья, – я рад, что вы вместе. Я ведь знаю, что Цветы значат для вас.
Колдер улыбнулся, но несколько грустно, потому как мысли его вернулись к недавним событиям. К главному он перешел без обиняков:
– Вчера в мой замок вломились Сестры Скорби вкупе с Матерью-Хранительницей…
– Это невозможно! Мне доподлинно известно, никто из них не покидал Остров Богини. Я недавно оттуда.
– Вот это-то и веселит. Мейв спалила их своим Цветением. Настоящие Сестры Скорби смогли бы легко отразить атаку едва распустившегося Цветка. А эти грязные самозванки собирались провести над ней Обряд Очищения, – Грэнвилл сжал кулаки, желваки заходили у него на скулах.
– Вот это события! А тут еще Похитители Ароматов. Уже встречался с ними? – задумчиво спросил Вардис.
– Несколько дней назад, – подтвердил Грэнвилл, – сразу после свадьбы.
– Я видел ее – Дурман, у которого похитили аромат. И скажу тебе – это неприятное зрелище.
– Странно, мне казалось, что она должна быть неотразимой.
Вардис усмехнулся:
– А разве может быть иной женщина, чья сущность – Дурман? Конечно же, она изящная, хрупкая, грациозная. Манящая даже в этом остекленелом состоянии. Родителей у нее нет, привезли ее ко мне опекуны – почтенные старые люди. Но добиться от них чего-то вразумительного не удалось – похоже, кто-то основательно подтер им память. Я не хочу ее потерять, как еще двоих – Вереск и Чертополох. Они увяли прежде, чем я успел понять, что с ними не так и как им помочь…
Вардис тяжко вздохнул. Когда он прикрыл ладонью лицо, стало заметно, что у него дрожат пальцы.
– Что будем делать? – Колдер стоял в своей любимой позе: опершись о рабочий стол и сложив руки на груди.
– Решение ко мне пришло вместе с письмом от Мейв, и я тут же рванул к тебе, – сказал Вардис. – Думаю, нам с тобой не составит труда соорудить Зелье Розыска, а потом с помощью твоего Зеркала Наблюдений мы вычислим следующий Цветок, на который нацелятся Похитители. Если будем действовать быстро, сможем их перехватить и вытрясти нужную информацию.
У Колдера заблестели глаза:
– Это и впрямь может сработать, – и добавил: – А тебя не смущает, что нам придется иметь дело с Мастером?
– Знаешь, я почему-то склоняюсь к мысли, что он такой же Мастер, как твоя давешняя гостья – Мать-Хранительница!
– Теперь, после того как ты это сказал, я почти уверен, что это кто-то уровня Старшего Садовника, в чьи руки по необъяснимому стечению обстоятельств попали Листья Памяти какого-нибудь Мастера, может даже самого Дракона.
– Да, когда я недавно был в ордене, там витала странная атмосфера. И этот скоропалительный суд над Торндайком, словно у них там каждый второй щеголяет сущностью Светлого.
– Пора как следует разворошить этот улей. Да и Сорняки там, судя по всему, давно никто не полол.
– Вот и отлично, – обрадовался Вардис. – Тогда давай начнем. Каждый день уносит частичку жизни моего Дурмана.
И друзья, облачившись в серые халаты, принялись за работу…

А через неделю столичная пресса взорвала свет известием о том, что у себя в имении скончалась графиня Брандуэн. От обширнейших ожогов. Так и не придя в сознание.

Глава 19. Игры, в которые играют люди

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Разнеженная и счастливая, Джози даже не сразу поняла, что происходит. О чем это, задыхаясь, говорит дворецкий, мистер Клэйдис? Лишь почувствовала досаду, когда Ричард разорвал объятия, потому что вдруг стало холодно. Очнувшись от оцепенения, она услышала, как Ричард сетует на то, что стоило ему только поменять распорядок дня и не заглянуть в утренние газеты – и тут же сюрприз!
– Ее светлость! Кто бы мог подумать! – причитал Клэйдис.
Ричард помог Джози подняться, отвел упавшую на лицо прядку, посмотрел грустно.
– Простите, ангел мой, вам придется переодеться в черное – моя тетушка скончалась.
Джози почувствовала, как внутри у нее что-то оборвалось и разбилось. Смерть. Она так боялась ее.
– Ах, Ричард! Это ужасно! – Она прижалась к мужу, он нежно провел рукой по ее спине.
– Да, смерть – это всегда страшно. Кто бы ни умер, – сказал он и горько вздохнул.
Не то чтобы Джози любила графиню, и к тому же она знала, что Ричард тоже недолюбливал ее, как и прочих своих родственников. Однако сейчас в глазах его стояла печаль, а Джози хотелось, чтобы в них сияла радость. Она вымученно улыбнулась и, с трудом оторвавшись от мужа, ушла переодеваться.
Спустившись через некоторое время вниз, она увидела Ричарда – впервые в черном и подумала, что он похож на ангела скорби.
По дороге они не разговаривали, просто сидели рядом, держась за руки. Джози положила голову на его плечо. Ричард иногда поворачивался и рассеянно целовал жену в губы или в лоб. То были совершенно невинные, легкие, как бабочки, поцелуи. Джози знала, что мыслями он где-то далеко, и не спешила возвращать его в реальность.

В гостиной графининого имения царили уныние и оцепенение. Лишь Саймон, упав на колени перед портретом матери, что висел над камином, безутешно и громко рыдал.
Нежное сердечко Джози екнуло от увиденной картины. Все горе Саймона вдруг обрушилось на нее, и она чуть не задохнулась от боли. Не мешкая ни минуты, бросилась к нему, опустилась рядом, обняла и разрыдалась вместе с ним.
– Кузен! Ах, кузен! – лепетала она сквозь всхлипы. – Мне жаль! Мне очень жаль! – и чувствовала, как нелепо и фальшиво звучит эта дежурная фраза. Но на что-то более душевное не было сил.
– Благодарю, кузина! Нет – Джози! Дорогая, милая Джози! – Саймон сжал ее ладошки и поцеловал их. Она вытерла слезы и попыталась улыбнуться ему.
Тут подошел Ричард и протянул Саймону руку.
– Вставай, еще много дел, – холодно сказал он. Саймон поднялся и по-братски обнял его. Ричард похлопал его по плечу и довольно сухо отстранил.
– Где Шефордт? Где Эрмидж? Почему тут только Молли и Долли? Куда все подевались?
Саймон вздохнул и, еще раз хлюпнув носом, пробормотал:
– Дядя Хендрик хлопочет о завещании – там что-то не так. Дядю Уильяма уже давно никто не видел – он уже полтора года как куда-то уехал. А Роджер – в Бедламе: совсем чокнулся. Так-то ты интересуешься родственниками, если даже этого не знаешь! – надулся он в завершение тирады.
Глаза Ричарда опасно сверкнули. Он сжал кулаки и проговорил ледяным тоном, чеканя слова:
– Как аукнулось – так и откликнулось! Но мы сейчас не будем это обсуждать. – И уже гораздо мягче, обернувшись к жене: – Джози, ангел мой, побудьте с Саймоном, а мне нужно будет отдать кое-какие распоряжения.
Джози смотрела на Ричарда во все глаза: если от Саймона исходило только страдание, то те эмоции, что нынче окутывали мужа, были настолько противоречивыми, что оглушили и ошеломили ее. Она даже не смогла ничего ответить – только кивнула и тяжело вздохнула, когда он вышел из комнаты.
Она усадила Саймона на диван, набросила на него лежавший рядом плед, налила и протянула стакан воды.
– Попейте, вам станет легче! – она не умела заботиться о других, но старалась изо всех сил. Тем более что ей действительно было до глубины души жаль Саймона.
Ричарда она почти не видела до самых похорон. А в те немногие минуты, когда все-таки видела, он был раздраженный, бледный и злой. Даже наорал на бедную то ли Молли, то ли Долли – обе они мешались под ногами, желая помочь. Джози за это посмотрела на него с укоризной, он же недобро хмыкнул и вернул ей гневный взгляд. Она удалилась, оскорбленная. А он не стал ее догонять и утешать.
Лишь на кладбище, когда священник уже закончил молитву и в могилу полетели комья земли, Ричард подошел к ней и взял за руку. И только тогда она заметила, как он смертельно устал, в том числе и от тех столь различных эмоций, что переполняли его.
Она уткнулась ему в грудь и тихо произнесла:
– Простите меня!
– Вам не за что извиняться, ангел мой, – голос его звучал немного хрипло, но в нем все равно слышалась невыразимая нежность. Он приподнял ее подбородок, и они смотрели друг другу в глаза не отрываясь, растворяясь.

…Потом последовала унылая поминальная трапеза. А когда гости этого скорбного ужина разъехались, Саймон разразился истерикой:
– Я не буду здесь ночевать! Я боюсь призраков!
Ричард вздохнул, прикрыв глаза. Джози заметила, что он еле сдерживается, и нежно сжала его ладонь.
– Так уж и быть, Саймон, – успокоившись, проговорил Ричард. – Переедешь на время к нам. А то, если останешься здесь, с ними, – он кивнул в сторону Хендрика и его внучек, которые о чем-то ворковали вполне себе довольными голосами, – скоро составишь компанию Роджеру.
Саймон едва не бросился ему на шею. В экипаже, по пути к ним, он без умолку болтал обо всем на свете, но было понятно, что за его словоохотливостью скрывается глубокая боль.
Ричард сидел, уперевшись затылком в стенку коляски и закрыв глаза. Джози притихла и не выпускала его руки. Время от времени они обменивались порывистыми рукопожатиями.

Саймону отвели комнату на втором этаже, и он сразу ушел спать. И как только он исчез из виду, Ричард подхватил Джози на руки и понес в спальню. Она обняла его за шею и жадно, будто страждущий в пустыне, прильнула к его губам. Это был безумный, горчащий и почти злой поцелуй.
Впрочем, все, что произошло после, тоже было горьким и безумным. Они не заботились о том, что будет с одеждой – черный был не их цвет. Поэтому треск ткани и дробный стук пуговиц не останавливали их: нужно было скорее избавиться от этих покровов, чтобы слиться воедино в рваном, сумасшедшем, болезненном ритме. Казалось, они оставляли отметины не только на телах, но и на душах друг друга. Ричард по-хозяйски, не заботясь о ней, брал и властвовал. А она отдавалась полностью, не оставляя ничего себе, потому что ему нужнее. И кровь с ее прокушенных губ мешалась со слезами…

Утром, проведя рукой по другой части постели, Джози почувствовала разочарование, оттого что рядом нет Ричарда. Она так хотела поцеловать его, поприветствовать, увидеть, как он улыбнется ей. Она была любительницей поспать, а он – ранней пташкой. Джози вздохнула и села. Странно, она думала, после вчерашнего все тело будет ныть, но ощущала лишь приятную легкость. Да и следов на ее коже не было никаких.
Ее окутал аромат кофе, и она потянулась к чашке: интересно, что Ричард с ним делает, чтобы он не остывал? Она отхлебнула, зажмурившись от удовольствия. И тут только обратила внимание на открытку, спрятавшуюся в розах. Развернув ее, Джози прочла следующее: «Ангел мой, спасибо, что вернули мне крылья и разделили мою ношу! Искренне ваш, Р.».  Сердечко заколотилось. Джози не могла оторвать взгляда от этих строчек. Она раньше никогда не обращала внимания на его почерк. А меж тем почерк напоминал своего обладателя: прямой, четкий, без финтифлюшек. Джози поднесла открытку к губам, глаза почему-то щипало.
Приняв ванну и одевшись, она спустилась в столовую, где уже накрывали ланч. Саймон, с унылым видом разглядывавший что-то за окном, увидев ее, тут же вскочил и бросился к ней.
– Ах, кузина! Вот вы вошли – и будто солнце взошло!
День за окном был пасмурный и грозился расплакаться дождем.
Саймон схватил ее за руки и поцеловал в щеку. Джози передернуло. Сегодня всяческие его прикосновения были неприятны ей. К тому же ей совсем не нравилось, что ладони у него такие пухлые и нежные, а губы – влажные и мягкие. Это отвратительно и совсем не по-мужски, подумалось ей. Она высвободила руки, натянуто улыбнулась и пригласила к столу.
Саймон ел много и жадно, словно долго голодал. Она же лишь слегка поковыряла салат. Созерцание прожорливого кузена и его бесконечные нытье и капризы повергали ее в уныние. Хныкать и капризничать было ее прерогативой. Ричард же себя никогда так не вел: за время их совместной жизни она ни разу не услышала от него ни единой жалобы!
Даже не вслушавшись в его очередную нудную тираду, Джози, неприлично кинув вилку на стол, взорвалась:
– Саймон! Немедленно прекратите канючить! У меня уже зубы от вас болят!
Тот подавился и закашлялся.
Джози брезгливо посмотрела на него и удивилась тому, что раньше считала его симпатичным. Она промокнула губы салфеткой и встала из-за стола.
– Я иду работать и просила бы не мешать мне, – твердо заявила она, гордо вздернув носик.
– Работать?! – Саймон выглядел потрясенным до глубины души. – Неужели вы столь стеснены в средствах, что вам приходится трудиться?!
– Что за глупости?! Я просто пишу роман!
– Вы пишете?! – кузен поразился еще больше. – И Ричард потакает столь непотребным для женщины увлечениям?!
– Он сам купил мне пишущую машинку! – Саймон начинал нешуточно бесить ее. – И настоял на том, чтобы я записывала свои истории!
– Хм… Ну стоит ли удивляться, что он поощряет такое непристойное хобби, ведь он с детства был гадким и делал всякие пакости! Нам все время приходилось ставить его на место!
Джози затрясло. Больше всего ей хотелось сейчас вцепиться в жиденькие волосенки Саймона и расцарапать ему физиономию. Она стиснула кулачки, топнула ножкой и произнесла:
– Да как вы смеете оскорблять моего мужа в его же доме! Еще хоть одна пакость про Ричарда – и я велю вышвырнуть вас вон! Не испытывайте мое терпение, хоть Ричард и зовет меня ангелом, оно у меня отнюдь не ангельское. А теперь, с вашего позволения, я хотела бы заняться делом!
Она развернулась и прошествовала в сторону кабинета. Саймон увязался за ней. Несколько минут все было тихо. Джози яростно колотила по клавишам машинки и нарочито громко передвигала каретку. Саймон рассматривал кабинет, что-то насвистывая себе под нос. Вид у него был предовольный, и не скажешь, что вчера похоронил мать. Если бы не траур, его и вовсе можно было бы счесть за беспечного маменькиного сынка, каким он, в сущности, и являлся большую часть своей жизни. Джози прекратила наблюдать за ним, потому что это сбивало с мыслей о романе. Но как только она полностью сосредоточилась на работе, Саймон, должно быть, заскучав, плюхнулся рядом в кресло и вытащил один лист из ее рукописи. Пробежав страницу взглядом, он расхохотался.
– Ой, умора! Кузина, вы полная бездарность! Это же надо писать такую нелепицу!
Джози почувствовала, как ее охватывают плохо контролируемые ярость и жажда убийства. И тут она возблагодарила своих родителей, которые научили ее быть истинно светской леди и не терять лица при любых обстоятельствах.
– Ах, кузен, – сказала она подчеркнуто вежливо и восторженно, – вы у нас глубоко одаренный, поэтому прошу, – она встала и указала на свой стул, – напишите не нелепицу, а я прочту и, может быть, проникнусь!
– Это что – вызов?! – растерялся он. – Матушка мне всегда говорила, чтобы я не принимал вызовы и не ввязывался в пари – это неразумно!
Джози развела руками:
– Но, увы, ваша матушка больше не с нами. Она отбыла в лучший мир. Поэтому теперь вам самому предстоит решать. Ну же, давайте! Что скажете?!
Саймон поколебался несколько мгновений, но потом все же кивнул:
– Так уж и быть! Я докажу вам, почему писательство – не женское ремесло!
– Уж будьте любезны! – Джози сделала книксен и отошла к столу Ричарда. Провела пальцами по гладкой поверхности, обошла вокруг, села на стул, прикрыла глаза и вспомнила, как они занимались здесь любовью. Она почти физически ощутила, как его горячие твердые ладони скользят по ее телу, как губы – жадные и властные – пьют ее крики. Ей захотелось выгнуться и застонать, но она сдержалась, хотя и с большим трудом. О, Ричард! Только он умеет быть таким холодным и таким горячим, таким сдержанным и таким необузданным, таким нежным и таким жестоким. Джози почувствовала головокружение и порадовалась, что сидит. Ее груди ныли, а внизу живота тянуло. Но память продолжала издеваться над ней, подсовывая картинку за картинкой. Его улыбку. Его сияющий ярко-синий взгляд. Бархатный голос, от звуков которого по телу бежит сладостная дрожь. Удивительно, но при его высоком росте и широких плечах, Ричард вовсе не кажется массивным, напротив – изящным и легким, как танцор. Хотя Джози знает, что под одеждой у него скрыто великолепное мускулистое тело. Ее ангельский демон или демонический ангел! Как же восхитительно принадлежать такому мужчине! Она просто плавилась от возбуждения: если Ричард не появится в скором времени, она его убьет!
От приятных мыслей ее отвлек возглас ненавистного Саймона.
– Не могу! Не могу! Не могу! – он вцепился себе в волосы и раскачивался на стуле. – У меня ничегошеньки не получается!
Джози торжествующе взглянула на него.
– Ну вот, дорогой кузен, вы и доказали, чего стоите. А теперь выметайтесь отсюда – вы портите мои мечты!
Саймон окинул ее каким-то странным взглядом и ушел. Через некоторое время слуга доложил ей, что граф Брандуэн отбыл по делам. Джози невероятно обрадовалась этому известию и тут же расстроилась – Ричард по-прежнему не появлялся. Ей оставалось только ждать, скучать и писать.

Саймон появился ближе к обеду, возбужденный и невероятно довольный собой. За обедом он был почти мил, и Джози даже простила его. И даже немного пофлиртовала с ним.
– Милая кузина, вы заметили, что погода слегка наладилась, – сказал он.
– Да, вон даже солнышко! – обрадованно отозвалась Джози.
– И по этому поводу я хотел бы спросить: как вы отнесетесь к прогулке?
– Я не против, но с условием!
– Ах вы коварная! Опять условия! – шутливо попенял он.
– А как же! С вами нужно держать ухо востро, я уже поняла. Итак – пойду, если вы обещаете быть паинькой и не канючить, не ехидничать…
– Принято! Принято! Можете не продолжать!
– Хорошо, тогда я только возьму шаль и ридикюль.

…Они отправились в парк, что располагался неподалеку. Джози шла, взяв Саймона под руку, и громко восхищалась красотами. Под ногами шуршала листва. Несмотря на то что было довольно солнечно, ветер тем не менее был промозглый, уже с нотками зимы, и заставлял жаться к спутнику. Джози совсем не хотелось этого, хотелось, чтобы рядом был Ричард, но он куда-то исчез сегодня, и ей лишь осталось со вздохом смириться с действительностью.
– А вы знаете, что в этом парке есть одно совершенно удивительное местечко? – загадочно произнес Саймон.
– В самом деле? – притворно удивилась Джози. – Кажется, мы с Ричардом исследовали здесь каждый уголок.
– Уверен, там вы не бывали, – заверил ее Саймон, увлекая за собой.
Шел он стремительно, так, что ей приходилось чуть ли не бежать следом. Ричард никогда так не делал, он всегда приноравливал свои шаги к ее. Джози уже хотела было возмутиться этим, как Саймон подкинул ей новый повод – свернул на заброшенную, заросшую аллею. Туда они с Ричардом действительно никогда не ходили.
– Куда вы меня тащите? – взорвалась она, грозно глянув на своего спутника.
– Разве это так важно, Джози? – с издевкой сказал он. – Вы же у нас писательница! А значит, должны быть смелой и охочей до новых впечатлений.
Он знал, как ее зацепить, поэтому Джози, приподняв юбки и окинув его недовольным взглядом, двинулась вперед. Саймон подкрался к ней сзади и поднес к ее лицу платок.
– Что это? – удивилась она, чувствуя, как от приятного фруктового запаха кружится голова и тяжелеют ноги.
– Эфир, – радостно ответил Саймон, – всего лишь эфир!
Ее веки отяжелели и сомкнулись. Она рухнула в темную бездну, созданную, казалось, из его визгливого алчного смеха…

Глава 20. Прочитай мое сердце

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Латоя собиралась на охоту. То, что в замке находился холостой мужчина, и к тому же, герцог, лишало ее сна и покоя. Но ради того, чтобы выиграть этот джекпот, она была готова рискнуть всем – даже прогневить Колдера. К тому же, если она станет герцогиней Брайджерри, ей будет плевать на его гнев.
Наученная горьким опытом с Торндайком, в этот раз она оделась в самое скромное из своих платьев, а волосы заплела в косу. Это сделало ее еще более юной и придало облику невинности. В общем, оглядев себя в зеркало, Латоя осталась довольной увиденным и, напевая, отправилась на поиски своей потенциальной жертвы.
Вардис обнаружился в зеленой гостиной. Он пребывал в задумчивости и курил. На коленях у него лежала открытая книга. Латоя приостановилась, залюбовавшись им. На улице лил дождь и было серо, а рыжий герцог словно излучал тепло и сияние. Почувствовав ее взгляд, он обернулся и улыбнулся ей. От его улыбки у Латои начали подкашиваться ноги: разве можно мужчине быть таким притягательным?
– О, миледи, рад приветствовать вас, – отсалютовал ей Вардис и указал на соседнее кресло: – Составите мне компанию? Ведь вы все равно собирались со мной поговорить?
Она кивнула, села и потупилась.
– Да, вы совершенно правы, доктор Вардис, я хотела бы обратиться к вам с жалобой.
– Вот как… Вас что-то беспокоит? – он посерьезнел, а омутные глаза его сделались внимательными.
– О да! – ободренная, она тут же перешла к расстановке силков: в ход снова пошли ресницы и вздохи. – Вот уже несколько дней… меня беспокоит… такое чувство… не знаю, как сказать…
– Дискомфорт? – предположил Вардис.
– Да-да, именно дискомфорт.
Он посмотрел на ее грудь, а потом скользнул взглядом вниз. Латоя затрепетала – взгляд у него был как прикосновение.
– Должно быть, это из-за корсета. Не понимаю, зачем носить его при такой тонкой талии.
Она зарделась от столь интимного комплимента.
Он приблизился и шепнул ей на ушко:
– Сейчас дамы, называющие себя «эмансипе», не носят корсетов. Они считают, что это ограничивает их свободу. И знаете, как врач, я с ними солидарен – от этой, безусловно, пикантной детали туалета, больше вреда, чем пользы. – У Латои голова шла кругом от его близости. От него пахло дорогим табаком и изысканным терпким парфюмом. И сейчас, глядя ему в глаза с такого расстояния, она могла заметить в них коричневатые и золотистые крапинки, словно камешки на дне лесного озера.
Она даже не поняла, о чем, собственно, он говорит. Лишь протяжно вздохнула и сказала:
– О, доктор, вы ошибаетесь, это не корсет. Дискомфорт у меня… несколько ниже… внизу живота…
Вардис опустил взгляд на то место, которое она назвала. Потом быстро вскинул на нее глаза:
– Вы уверены? – Она закивала. – И давно это у вас? – в его голосе не было и тени сарказма.
– Ну я же сказала вам – несколько дней.
– Это нехорошо, – совершенно серьезно ответил он, и Латоя, к своей досаде, поняла, что представляет для него чисто медицинский интерес. – Идемте ко мне, я там небольшой кабинет устроил. Нужно вас осмотреть.
Латоя смутилась при мысли, где и как он будет ее осматривать. Прежде врачи никогда не обследовали ее в кабинете. Да, впрочем, ей и не приходилось особенно иметь дело с докторами – здоровьем ее природа наградила отменным. Она уж было собралась пойти на попятную, но Вардис схватил ее за руку:
– Э нет, миледи, так не пойдет, – решительно заявил он. – У вас может быть что-то серьезное по-женски, а эти болезни нужно выявлять сразу, потому что они очень коварны.
Он издевается, с негодованием подумала Латоя: его рука жгла ее запястье. Ей хотелось закричать: «Ваша светлость, просто отымейте меня, как последнюю трактирную девку, и все пройдет!» – но она сдержалась и покорно, молча, пошла за ним.
Он и впрямь превратил свою комнату в кабинет, разгородив ее ширмами. Пахло здесь резко и не очень приятно, должно быть, какими-то медикаментами.
Он указал ей на узкую кушетку:
– Прилягте и подогните колени, – сказал он совершенно сухо, к ее вящей досаде. Она легла на спину. Турнюр упирался в ягодицы, из-за чего ей пришлось прогнуться в спине. Руки она запрокинула за голову и, только перехватив потемневший взгляд Вардиса, поняла, насколько соблазнительно выглядит, и чуть заметно улыбнулась.
Он подошел и стал медленно поднимать ее юбки, пристально глядя в глаза. Латоя шумно вздохнула. Прежде ей не нравились такие мужчины, она предпочитала кого-то вроде Макалистера: брутального, вызывающего, наглого. А такие, с виду чопорные и подчеркнуто элегантные, казались ей слишком правильными и занудными. Но Вардис сокрушал этот стереотип. Его прическа всегда выглядела взъерошенной, а галстук был повязан небрежно, что, вкупе с веснушками и длинными, загнутыми на концах ресницами, делало его еще более очаровательным.
Она заметила, как он посмотрел на ее чулки и панталончики. Она всегда придерживалась правила, которому ее обучила маман: платье может быть простым и даже грубым, а вот белье всегда должно быть дорогим и тонким. И по вспыхнувшим глазам доктора она поняла: оценил! Его рука скользнула вверх и коснулась ее лона. Латоя едва удержалась от желания потереться о его пальцы – длинные, чуткие и тоже покрытые веснушками.
– Вы влажная и вся горите, – констатировал он, убирая руку, чем вызвал у нее возмущенный вздох. – Сейчас я выпишу вам лекарство.
– Лекарство? – она села, одернула юбку. – Зачем?
– Вам нужно успокоиться. Постоянное пребывание в таком возбужденном состоянии ни к чему хорошему не приведет.
– Ах! – острая боль от его слов пронзила ее сердце: неужели она для него лишь очередной объект исследований?
Латоя закрыла лицо руками и разрыдалась.
– А вот плакать не надо, – мягко сказал Вардис, присаживаясь с ней рядом и обнимая за плечи.
– Но… как же… Ведь я… я не нравлюсь мужчинам…
– С чего вы взяли? – Он с удивлением уставился на нее.
– До вас здесь гостили супруги…
– Латоя! Дорогая моя! Только не говорите мне, что вы пытались совратить Ричарда Торндайка! – Колдер уже рассказал ему о своих недавних визитерах.
– Да-а… А что здесь такого? – Латоя была само недоумение.
– Ну как бы вам сказать, – проговорил Вардис уклончиво, – Ричард не просто влюблен в свою жену, да и узы, которые их связывают, намного сильнее брачных. Если эту связь разорвать, последствия могут быть катастрофическими. Так что у вас, моя дорогая, не было ровным счетом никаких шансов с ним.
– А с вами? – она посмотрела на него с надеждой. – Разве я вам не нравлюсь?
– О, вы нравитесь мне больше, чем допустимо между врачом и пациенткой, – искренне признался он. – Скажу вам более, нужно быть слепцом и глупцом, чтобы не обратить на вас внимания. А я не являюсь ни тем, ни другим.
– Ну так почему мы еще не слились в экстазе? – капризно поинтересовалась она.
– Видите ли, дорогая Латоя, – он отстранился и встал, – у меня есть некоторые принципы. Вы – кузина моего близкого друга.
– Да я ему седьмая вода на киселе! – вскричала она.
– … И вы помолвлены! – проигнорировав ее возглас, завершил он.
– К черту эту глупую помолвку!
– Латоя, можете счесть меня шовинистом, но я не могу согласиться с таким положением вещей. Я содрогаюсь от мысли, что, будучи чьим-то женихом, мог бы оказаться в аналогичной ситуации. Вы хоть на минуту задумались, что станется с этим несчастным, которому вы столь бесцеремонно разобьете сердце?
Латоя уже набрала в рот воздуха, чтобы возразить ему: дескать, Аарон совсем не любит меня, так что переживет, но Вардис закончил сам:
– Поэтому давайте договоримся на будущее, чтобы мы могли остаться друзьями, вы прекратите всякие попытки соблазнить меня, хорошо?
Она вздохнула и кивнула.
– Вот и славно! – Он протянул ей пакетик из тонкой бумаги. – Принимайте этот препарат три раза в день после еды. Возбудимость спадет, и вы сможете смотреть на мир более здраво.
Она вымученно улыбнулась и направилась к двери. Вардис бросил ей вслед:
– Не расстраивайтесь! Вы очень красивы! И обязательно найдется мужчина, который полюбит вас со всем пылом страсти. Просто это не Ричард и не я. Но он где-то есть. Обязательно верьте в это.
Латоя улыбнулась уже теплее и не так грустно:
– Вы удивительный доктор!
– Благодарю, – сказал он, улыбнувшись в ответ. – Обращайтесь, если что.
Она пообещала.

Мифэнви раскладывала цветы на буре. Венчиками вниз, чтобы лучше просохли. Перед тем как опустить каждый в емкость для сушки, она проводила пальцами по лепестками: то бархатистым, то шелковистым, то жестким. Теперь она умела читать их истории. Цветы говорили с ней, и она слышала их. Уложив последний, она присыпала их сверху абсорбентом и прикрыла. Потом наделает венков – Мэрион заслужила яркую свадьбу.
Мифэнви вытерла руки и опустилась на скамейку. Она тихо радовалась тому, что они успели набрать цветов до дождей, которые зарядили теперь надолго. Она знала: в замке скоро станет серо и уныло до самой зимы. Но Мифэнви любила осень и эту ее печаль. А еще – когда Колдер вот так вот подходил сзади и клал руки на плечи. Она потерлась щекой об его ладонь. Колдер наклонился и поцеловал ее, потом присел рядом.
– О чем думаешь, Незабудка? – Он вытянул шпильки из ее прически, и волосы раскаленной лавой упали на плечи и узкую спину.
– Об осени, дожде и тебе, – тихо ответила она, обнимая его.
– Разве я похож на осень и дождь? – удивился он.
– Нет, просто они запрут нас в замке, а значит, мы чаще будем вместе, – пояснила она, удобнее устраиваясь в кольце его рук.
– За это я сам готов полюбить осень. Хотя… я и так держу ее в объятиях, – он осыпал поцелуями рыжие завитки ее кудрей.
И Мифэнви, наслаждаясь лаской, подумала, как много изменилось в ее жизни за столь короткое время и сколь много изменится еще, когда под сердцем зашевелится ребенок. Как же чудесно цвести и быть живой!
Взволнованный мальчишка-прислужник выглядел запыхавшимся и смог произнести только одно:
– Там!..
Но и того хватило, чтобы лорд и леди Грэнвилл грустно и разочарованно вздохнули: за последнее время они успели усвоить – с этого слова ничего хорошего в их жизни не начинается!
Прическу пришлось поправлять на ходу дрожащими пальцами, из-за чего та выглядела еще более растрепанной и вызывающей, чем просто распущенные волосы. Колдер бросал на жену лукавые и страстные взгляды: она смущалась, зная, что так нравится ему еще больше.
В холле их ждало представление. Аарон Спарроу мерил помещение широкими шагами, и пухлые его щеки дрожали от гнева. Он так напоминал рассерженного воробья, к тому же вымокшего насквозь, что Мифэнви едва сдержала смех. Но когда она посмотрела на причину его недовольства, стало не до веселья: Латоя была бледна как смерть, а в глазах ее дрожали слезы.
Мифэнви решительно подошла к кузине, обняла ту за талию и бросила на Спарроу укоризненный взгляд.
– Нет, миледи! – возмутился он. – Не смотрите на меня так! И вы, милорд, – обернулся он к Колдеру, – послушайте и знайте: эта женщина – мошенница!
Колдер помрачнел.
– Вне зависимости от моих личных симпатий и антипатий, я не позволяю оскорблять своих родственников под крышей этого замка или где бы то ни было еще.
Он умел говорить так холодно и резко, что даже у Мифэнви, знающей, каким он бывает горячим и нежным, бежали мурашки. Но Спарроу ничуть не испугался.
– Вы думаете, я бы стал бросаться обвинениями, не будь у меня веских доказательств?! Вот! Полюбуйтесь! – и протянул лорду Грэнвиллу дагерротип.
– Любопытно, – протянул тот, внимательно рассмотрев снимок. – Дражайшая кузина, и когда вы собирались поставить нас в известность, что вот уже четыре года являетесь миссис Санвель?
– Ах, Колдер! Это недоразумение! – Латоя плотнее прижалась к Мифэнви, ища у той защиты.
– Кстати, Спарроу, – Колдер не обратил внимания на ее возражения, – откуда это у вас?
– Прислали анонимно третьего дня, – отчеканил тот.
Колдер задумался и внимательно, с прищуром, посмотрел на кузину.
– Это хорошо, что все открылось до свадьбы и никому не пришлось пережить позор и унижение, – произнес он. – Но все-таки, Латоя, может, объяснишь?
– Все случилось четыре года назад. Мне тогда было только шестнадцать, и я была уверена, что это – шутка. Тем более что мой так называемый муж, проведя со мной ночь, – она даже не смутилась таких подробностей, это за нее сделала Мейв, – исчез, и я больше никогда его не видела и ничего о нем не слышала. Впрочем, я и на свадьбе его не видела – он был в маске.
Повисла тишина, которую нарушил хохот Колдера.
– Латоя, не перестаю тебе удивляться! Завтра ты дошутишься до того, что кто-нибудь на спор заделает тебе ребенка! – и переключился на несостоявшегося зятя: – Полагаю, Спарроу, вы должны быть счастливы. Этот неизвестный доброжелатель избавил вас от занозы в мягком месте, то бишь от моей любезной кузины.
Спарроу тоже значительно повеселел.
– Вот ведь правда. Как-то не собирался я жениться, а теперь и не придется! – Он довольно потер ладони. – Полагаю, мы можем остаться друзьями?
– Не думаю, – Колдер сложил руки на груди, давая понять, что продолжения отношений не будет, – друзей я выбираю сам, и вы не попадаете в число тех, с кем мне хотелось бы общаться.
Спарроу заметно сник.
– Ну что ж, разрешите откланяться, – засуетился он, – меня ждут неотложные дела. Коммерция, знаете ли. Все-таки шерсть у вас здесь замечательная!
И, выпалив все это, поспешил ретироваться.
Только тогда Колдер переключился на свою непутевую кузину.
– Идем! – скомандовал он.
– Куда? – испугалась она.
– Буду выбивать дурь из твоей головы!
Латоя, дрожа, отлипла от Мифэнви, та пожала ей руку и грустно улыбнулась.
– Колдер, надеюсь, ты не собираешься сделать с ней ничего плохого? – взволнованно, но сердито спросила она.
Он хмыкнул.
– Нет, не волнуйся, – и, вздохнув, добавил: – Наоборот, собираюсь провести небольшой эксперимент, который, скорее всего, докажет, что я полный дурак! – он махнул рукой, поторапливая Латою. – Идем же!
И Латоя уныло побрела за ним следом.
На пороге лаборатории она замялась: от этого помещения веяло чем-то недобрым, как, впрочем, и от самого Колдера сейчас.
– Проходи, не бойся, не съем.
Латоя вошла. Ее колотила дрожь. Она наблюдала за кузеном, который возился возле шкафа: он доставал какие-то вещества, сливал и смешивал их в колбе. Потом протянул ей бурлящую сиреневатую жидкость.
– Пей! – то был приказ, не терпящий возражений.
Но она осмелилась возразить:
– Ты хочешь, чтоб я выпила эту гадость?! От нее же несет, как с помойки!
– Ты выпьешь, иначе я свяжу тебя и залью силой, – вкрадчивым тоном пояснил он.
Латоя сообразила, что деваться некуда, и, пожелав себе смерти быстрой и безболезненной, залпом осушила колбу. Перед глазами все поплыло. Последнее, что она увидела, – Колдера, закрывающегося рукой, как от солнца. И впала в забытье.

Колдер рвал и метал. Вардис смотрел на него с сочувствием.
– Ублюдки! Да как они посмели! Затмить суть Орхидеи Повиликой! – он грохнул кулаком по рабочему столу. Он был невероятно зол, но больше всего – на себя самого. – Мне страшно представить, скольких еще они заменили! Представь, невесть сколько времени мы сражаемся с Сорняками, даже не подозревая о том, кто перед нами.
– Ну ты ведь знаешь, что если некоторым суть заменили давно, то назад их уже не вернуть, – грустно напомнил Вардис.
– Мы не можем сидеть сложа руки!
– Верно, мы сегодня же польем наш Сад, и как следует.
– Нам придется выманить Сорняки?
– У нас есть два Цветка. На их запах они сами сползутся.
– Я не стану рисковать женой и кузиной.
– Ты не станешь – они сами станут: девочки имеют право знать, что происходит.
– Черт возьми, мы не знаем, что происходит! – взорвался Колдер.
– По крайней мере, мы знаем, что это началось четыре года назад.
– Почему ты полагаешь, что не раньше?
– Вспомни, ведь именно тогда и пропала Орхидея. Мы ведь даже не успели ее выявить.
– Точно… Она и была первой…
– Вот и появилась зацепка, – заметил Вардис, – теперь пойдем-ка, навестим Созерцателя. Пусть он нас просветит.
– А ты прав, старина! – обрадовался Колдер. – Этот плутишка Ленуа наверняка имеет представление о происходящем, если вспомнить еще и те карты, что он подсунул Торндайку. Давно нужно было тряхнуть его как следует!
Он произнес слова заклинания, и перед ними забрезжил полукруг пространственного коридора, в который оба и нырнули…

Глава 21. Я услышу тебя за тысячи верст…

Где-то в Лондоне, 1878 год 
Джози медленно открыла глаза. Спина касалась чего-то шероховатого и холодного. Стоп! Почему она чувствует это? Джози оглядела себя и поняла, что полностью обнажена. Лишь длинные, ниспадающие до самых бедер волосы, укрывали ее. Джози дернулась и тут же болезненно застонала: в запястья врезался холод наручников. Колени больно упирались в каменный пол.
– Очнулась?! – самодовольно протянул Саймон.
Только теперь ей удалось полностью сфокусироваться и понять, что она находится в грязном полутемном подвале. В углу, прямо рядом с ней, раскинулась обширная паучья сеть с громадным мохнатым обладателем посредине. Джози поежилась. Саймон, нависавший сейчас над ней, проследив за ее испуганным взглядом, протянул:
– Ну, как он тебе? Правда же, хорош?! Представь, как дивно он будет смотреться на твоей нежной светлой коже.
Джози, насколько позволяли путы, отшатнулась от Саймона, вся дрожа. Его физиономия расплылась в ухмылке:
– Не бойся, детка, если ты будешь вести себя хорошо, я ничего такого не сделаю, – притворно заверил он.
– Тебе лучше немедленно отпустить меня, Саймон, – она даже не пыталась быть вежливой, – потому что в противном случае Ричард нашинкует тебя меленькими-меленькими кусочками!
Саймон рассмеялся.
– Ричард?! Да он даже не найдет тебя здесь! Так что я могу развлекаться с тобой недели напролет. Интересно, как быстро ты сломаешься?
Джози было страшно. И больно. И противно. Но она поклялась себе, что плакать перед этим ублюдком не будет. А Ричард ее найдет – только бы поскорее. А то ведь она и впрямь может сломаться.
Но у нее хватило сил бросить на него гневный взгляд и, несмотря на ледяной ужас, что бурлил в крови, сказать:
– И не надейся, Саймон! Я не сломаюсь! Только не пока я тебя так ненавижу!
– О, какая страсть, детка! – он приподнял ее личико, наклонившись к ней. Джози плюнула ему прямо в глаза. Саймон тут же отвесил ей оплеуху, да такую, что в ушах зазвенело, а из глаз брызнули слезы. – Сейчас я тебя проучу! Ты у меня станешь послушной, сучка! – с этими словами он распахнул халат (она только теперь обратила внимание, сколь фривольно он был одет), и прямо перед ее лицом оказался его сморщенный член. – Ну же, не ломайся, отсоси!
Джози вытаращила на него глаза: он что, хочет, чтобы она взяла… это… в рот?! Такое просто не укладывалось у нее в голове. Ее саму Ричард не раз ласкал языком между ножек. Это было невероятно приятно и очень смущало (она покраснела даже от одного воспоминания). Но ей и в голову не приходило касаться подобным образом его, а он никогда и не просил. А тут – мерзкий Саймон предлагает ей такую гадость! По телу Джози пробежала дрожь омерзения, а к горлу подкатил рвотный спазм.
– Что, – нагло ухмыльнулся Саймон, – шокирована моим достоинством?
Джози смерила его снисходительным взглядом королевы и пренебрежительно хмыкнула:
– Достоинство?! Это у Ричарда достоинство, а у тебя – недостаток!
Саймон яростно зарычал, схватил ее за волосы и ткнул лицом себе в пах:
– Давай, стерва, покажи, что ты умеешь не только трепать языком!
Джози почти теряла сознание от гадливости, бывшей настолько сильной, что даже не чувствовалась боль от накрученных на кулак волос.
В следующую секунду Саймону пришлось отпустить ее, чтобы пригнуться и испуганно закрыться руками: над головой пролетела металлическая дверь, закрывавшая вход в подвал. Отрикошетив от стены, она гулко грохнулась на пол всего в паре дюймов от незадачливого насильника, чудом не прибив его.
Саймона заколотило, он побледнел как полотно.
Существо, стоявшее в дверях, безусловно, напоминало человека. Но перепончатые крылья, когтистые лапы, сжимавшие клинки, всполохи синего пламени, окружавшие его, говорили о сверхъестественном происхождении этого создания.
Саймон, должно быть, набравшись смелости, визгливо выпалил:
– А вот и твой муженек! Не ожидал я его! Полюбуйся на эту тварь – теперь видишь, за кем ты замужем?!
Джози не слушала его: она и впрямь любовалась. И готова была поклясться, что не видела ничего прекраснее, чем этот демон. И еще подумалось, если он не возьмет ее немедленно – она взорвется. Страх, боль, омерзение – все это затерялось в океане возбуждения и счастья, что плескался ныне в ее душе.
Саймон вскочил и, хохоча как полоумный, закричал:
– Не думай, гадкий демон, что я боюсь тебя! Мать научила меня защищаться. Получай, – он сделал какое-то нелепое, на взгляд Джози, движение руками и произнес: – Растите, Сорняки!
И они полезли изо всех углов и щелей. Жирные, осклизлые, извивающиеся, похожие на щупальца. У них вырастали конечности и головы, издававшие булькающие омерзительные звуки. Комната наполнилась зловонием, от которого у Джози закружилась голова. Последнее, что она запомнила, перед тем как провалиться во тьму, – блеск мечей и их песнь…
Когда очнулась, с досадой поняла, что все еще привязана к стене, а меж тем тело начинало ныть и затекло от неудобной позы. Кругом валялись ошметки серой слизи. Саймон, пятясь, как рак, полз прямо по ним, а за ним двигался демон.
– Нет, нет! – умолял бедняга, который давеча чуствовал себя королем.
Демон осклабился.
– Больно надо мараться! – сказал он и, вплотную наклонившись к Саймону, коснулся пальцами его лба, надавив когтями на кожу. Тот взвыл и забился. Его окружило серебристое сияние, которое закручивалось над макушкой в спираль. Вскоре та отделилась и устремилась в потолок. Саймон рухнул на пол. Лицо его, повернутое к Джози, было бессмысленным, а взгляд – остекленевшим.
Демон приблизился к ней. У Джози забилось сердце, и когда горячая ладонь с острыми когтями коснулась лица, она вся затрепетала. Ей хотелось, чтобы он тотчас же поцеловал ее. Но он отстранился и рассек сковывавшие путы, и она рухнула бы наземь, не подхвати он ее. От него исходил жар, словно от пылающего камина. Она обняла его за шею и положила голову на плечо.
Они взлетели вверх и неслись, пронзая комнаты и этажи, будто те состояли из тумана.
А потом холод осенней ночи заставил ее громко охнуть. Демон плотнее прижал ее к себе, почти опаляя, и взвился в небо.
Джози хотелось кричать от восторга, когда они летели над крышами Лондона. Ее переполняли чувства столь же контрастные, как жар и холод, что будоражили ее сейчас. И она даже почувствовала легкое разочарование, заметив очертания их дома в Хэмпстеде…

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Он опустил ее на кровать. С него тотчас же слетел весь демонический антураж, и он как подкошенный рухнул на колени. В глазах стояли ужас и отчаяние.
– Я не-е и-м-ме-е-ю-йу п-пр-ра-а-в-ва-а д-да-а-ж-же-е п-про-о-с-си-и-ть у-у в-ва-а-с-с п-про-о-щ-ще-е-н-ни-и-я-йа, – проговорил он, дрожащими руками закрывая лицо. – Э-э-т-то-о я-йа в-во-о в-вс-се-м-м в-ви-и-но-о-ва-а-т-т. П-пр-о-о-го-о-н-ни-и-т-те-е м-ме-н-ня!
Джози почувствовала, как внутри все клокочет, стиснула кулаки, а сердце наполнилось жгучей ненавистью к Саймону: гад, он же знал! Знал, что Ричард их непременно найдет! И что он не умеет себя прощать!
Поэтому она отмела в сторону все попытки расплакаться, бросилась к мужу и, отводя его руки, запальчиво проговорила:
– Я сделаю лучше – обниму вас! Вот! – Она бросилась ему на шею, запустила пальцы в волосы и стала лихорадочно целовать его лицо.
Ричард растерялся и замер. Потом осторожно обнял ее, привлек к себе и, глубоко, болезненно вздохнув, произнес уже спокойнее:
– Как вы, ангел мой? – и побледнел, должно быть, заметив след от пощечины на ее щеке: – Как я мог оставить вас под одной крышей с этим… с Саймоном?!
Джози отстранилась и заглянула в синие глаза мужа. Когда легкое головокружение прошло, сказала:
– Прекратите! Вы поступили так, как поступил бы любой порядочный человек, увидев, что другой в отчаянии и нуждается в помощи. Если уж кому и винить себя – так мне! Зачем пошла с ним, если он весь день меня бесил!
Во время ее тирады Ричард гладил ее по спине, волосам, отчего Джози хотелось мурлыкать и виться, как кошечке.
– Джози, любовь моя, – наконец произнес он уже совсем спокойным голосом, – почему вы заботитесь обо мне, если сами пострадали?
Она отрицательно мотнула головой.
– Мне уже совсем не больно. Нигде! А вот у вас – я чувствую, не отрицайте! – у вас сердце кровью обливается. А значит, вам сейчас хуже, чем мне, – сказала она, ловя его руку и пытаясь поднести ее к губам.
Ричард вспыхнул.
– Никогда этого не делайте! – он резко высвободил руку. – Это – прерогатива мужчин!
Джози надулась.
– Но сегодня я хотела бы… Хотела бы быть сверху!
– Джози, это – другое, и я с удовольствием позволю вам творить со мной все что угодно, но при условии, если вы не будете чересчур… усердствовать… Мне бы не хотелось, чтобы вы невольно сделали нечто, могущее смутить и вас, и меня…
Джози нахмурилась. Больше всего ей хотелось его избить!
– Ах, какой же вы невозможный зануда! И бука к тому же…
Он не дал ей договорить, запечатав рот поцелуем. Она ответила яростно. И через секунду они уже захлебывались, едва не поедая друг друга.
Ричард отстранился первый, с трудом восстановил дыхание и сказал:
– Джози, ангел мой, мы так испачкаем постель – я же весь грязный!
Она ничего подобного не заметила, напротив, костюм его был безупречен и даже прическа, хоть и изрядно испорченная ею, выглядела – хоть сейчас на прием! Но Джози уже давно поняла, что у мужа – пунктик на чистоте, поэтому не стала спорить. Лишь протянула руки и хныкнула:
– Ну так идемте в ванную!
Он с охотой подчинился, подхватив ее на руки. Джози, умостившись поудобнее, подняла вверх пальчик и проговорила:
– У меня тут родилась гениальная идея!
Ричард отозвался на это ее любимой сияющей улыбкой и смешинками в глазах:
– Как ученый, – многозначительно сказал он, опуская ее в теплую душистую воду, – я поддержу любую идею, ведь она…
Джози обхватила его за шею, впилась в губы жадным поцелуем и прямо в одежде затащила за собой в ванну…

Утром, совершенно счастливая, Джози спорхнула вниз. Ричард сидел на диване в голубой гостиной, где они обычно пили чай. В руках у него была книга, по форзацу которой он барабанил пальцами. Рассмотрев, что именно это за фолиант, Джози покраснела до корней волос и подбежала к Ричарду с намерением отобрать у него книгу и спрятать. Однако не удалось. Ричард перехватил ее руку, потянувшуюся за книгой, и резко дернул на себя, так, что Джози оказалась в его объятиях…
– Ах, что вы себе позволяе… – слова утонули в страстном поцелуе. А когда тот завершился, Ричард сказал, откладывая книгу и усаживая жену себе на колени:
– И вам доброе утро, ангел мой.
– Откуда у вас эта книга? – собравшись с силами, все же спросила она, перебирая его волосы.
– Как же удивительно у нас сходятся мысли: буквально мгновение назад я сам собирался задать вам тот же вопрос? – обнял покрепче и посмотрел внимательно.
– Ну… я попросила… мне доставили ее из лавки… ну… того вашего друга… Ленуа…
– Вот как! – Ричард недобро прищурился. – И что же заставило вас искать подобного рода информацию?
– Ах… ну… мне захотелось побольше узнать о теории сексуальности…
– И поэтому вы выбрали книгу, написанную на санскрите? – удивился Ричард.
– Ну в ней же картинки!
– О да, как я мог забыть – картинки! – Он приподнял ее лицо и пристально посмотрел в глаза, словно через них хотел нырнуть в самую душу. – Джози, почему с этим вопросом вы не обратились ко мне?
– А вы бы ответили? – она тут же ахнула, потому что рука его скользнула вверх, задирая юбку и касаясь тела чуть выше чулка.
– Разумеется, – произнес он, и голос его – бархатный и теплый – окутывал и погружал в блаженство. Он бережно опустил ее на диван и с коварной, истинно демонической улыбкой закончил: – Хотя я предпочитаю эмпирический метод познания.
– Что это значит? – пролепетала Джози, поудобнее устраиваясь под ним и цепляясь за лацканы его сюртука.
– Сейчас покажу, – ответил он, обжигая ее ушко жарким дыханием.
Урок получился очень познавательным.

– Джози, я вынужден буду вас оставить.
Они лежали рядом, держась за руки, едва одетые.
– Ах!.. – выдохнула она, то ли расстроенно, то ли возмущенно. – Почему?
– Завтра я отбываю в экспедицию, – грустно сказал он. – И, поверьте, сам тому не рад.
– А разве нельзя ее отменить? – раздосадованно протянула она.
Он провел согнутой ладонью по ее щеке и коснулся губ почти невесомым поцелуем.
– Увы, ангел мой. Другого шанса мне может не представиться.
– Ричард, не говорите так, будто собрались умирать!
Он горько улыбнулся, прикрыл глаза и не ответил.

Лондон, поместье Эддингтонов, 1878 год 
Ричард ходил по старинному, респектабельному, но очень уютному дому и ставил охранные заклинания. Он разработал их очень давно, но испробовать не представлялось случая. Дело в том, что для этого нужна была мощная магия рода – она есть у каждой семьи, корни которой уходят вглубь веков. Это первичная природная магия, и если перевить ее с любовной – столь же древней, но не требующей знатного происхождения, – получается нерушимый щит, который не пробить никаким силам зла. Ричард знал, что только в родительском доме, укутанном его заклинаниями, Джози будет в порядке. Поэтому и попросил ее подождать его возвращения там.
Джози согласилась и поклялась ждать столько, сколько нужно, и писать каждый день. И только встреча с матерью и отцом оторвала ее от него.
И, вспоминая, как любимая льнула к нему, Ричард улыбался и, несмотря на предстоящую разлуку и еще более печальные события, что маячили в будущем, чувствовал себя абсолютно счастливым… И шептал, перебивая магические формулы:
– Ты должна цвести и благоухать, мой Алый Гибискус, иначе мир станет серым.
И мир вторил ему, посылая солнечные лучи, прорывавшиеся через плотную завесу туч…

Глава 22. Обманчивость правды

Лондон, Ист-Энд, Тауэр-Хэмлетс, 1878 год 
Невысокий человек быстро шел по узкой грязной улочке. Дома вокруг изнывали от собственной неустроенности. Многие из них держались лишь на честном слове, глядя на мир мутными, заляпанными окнами. В канавах, тянувшихся вдоль всего его пути, хлюпала под струями дождя слякоть, источавшая острое зловоние.
Путник воровато озирался по сторонам и ежился, когда капли с ободранного зонта попадали ему на шею. Чтобы поскорее избежать этой неприятности, он семенил как можно быстрее, из-за чего походка его казалась слегка подпрыгивающей. Наконец он остановился у двери мрачного на вид, давно не беленного здания, и взялся за дверной молоток. На стук вышла помятая женщина в неряшливом чепце и засаленном переднике и, недовольно оглядев прибывшего – судя по всему, гость нарушил ее сон, – отступила, пропуская в комнату.
Та была темной, в воздухе витал запах нечистот и затхлости. Обои свисали со стен драными клочьями. Шаткая деревянная лестница предваряла путь в верхние покои.
– Он там, – сказала женщина, хмуро посмотрев на пришельца. – Вот лампа. Идите.
Сложив зонт и приняв из ее рук керосиновую лампу, он раскланялся и двинулся наверх. Лестница предательски скрипела и стонала от каждого его шага. Наконец мужчина добрался до двери, ведшей во внутренние комнаты, и постучал условным троекратным стуком. Из-за двери раздалось позволение войти, и он ступил за порог.
В помещении, куда он попал, царил полумрак, усугублявшийся красной обивкой стен и массивной темной мебелью, которая, если присмотреться, на поверку оказывалась источенной короедом рухлядью. На кресле с высокой спинкой у камина, где ярко пылали дрова, сидел массивный мужчина. Лицо его скрывала золотая маска, а длинный пурпурный плащ, ниспадая с плеч, образовывал на полу яркую волнистую лужу.
Вошедший потушил лампу, опустив ее на пол, зажал под мышкой зонт и, взяв в руки шляпу, раскланялся:
– Мастер-Дракон, ваш покорный слуга весьма польщен тем, что вы оказали ему честь, дав согласие на эту аудиенцию. – Однако искренности в этих льстивых словах не было ни на йоту.
Глаза Мастера-Дракона гневно сверкнули в прорезях маски:
– Ты забываешься, Созерцатель! – в его голосе звучала едва сдерживаемая ярость.
– Прошу меня простить, Великий Мастер, но это вы немного забыли, с кем имеете дело, – посетитель говорил дерзко и смотрел человеку в маске прямо в глаза, – и хотя я крайне польщен вашим вниманием, позволю себе напомнить: Созерцатели не подчиняются никому, в том числе вам!
Мастер-Дракон презрительно хмыкнул.
– Вы, кажется, забыли: судьба вашей дорогой подопечной висит на волоске! В ваших интересах быть сговорчивее, тогда с юной прелестницей ничего не случится.
Созерцатель грустно улыбнулся.
– Если вы, милорд, имеете в виду Фелисите, то разве возможно вернуть ей то, что так опрометчиво отняли? Увы, мой драгоценный Дурман обречен на увядание, и вам это известно.
Мастер-Дракон постучал пальцами по подлокотнику кресла. Судя по всему, он был озадачен таким ответом. Но Созерцатель не спешил ликовать – слишком уж он себе на уме, этот Мастер-Дракон.
Когда тот заговорил, голос его звучал глухо, но резко:
– Есть обратный обряд. Ты слышал о нем?
– О да, но, насколько мне известно, этот обряд не проводился уже много лет.
– Не было необходимости. Но если ты мне поможешь, я проведу его для Фелисите.
– Однако, насколько мне известно, для обряда нужен некий специфический ингредиент? – склонил голову набок Созерцатель.
– Верно, этот ингредиент нужен еще и для того, чтобы… как это правильно выразить… навести морок на Светлого!
– Зачем вам нужно морочить Светлого? – удивился Созерцатель. То, что говорил Мастер-Дракон, весьма беспокоило его, но, согласно кодексу Созерцателя, он не имел права вмешиваться.
– Таково решение Старейшин, и я не стану обсуждать его с тобой, – прогрохотал Мастер-Дракон.
Созерцатель замолчал, примирительно подняв руки.
– Хорошо, – согласился он, – так что там с ингредиентом?
– Тогда тебе лучше подойти поближе и присесть вон на тот стул, – после того как Ленуа устроился, господин в маске продолжил, склонившись к нему: – Я уверен, что нас здесь никто не услышит, но предосторожность никогда не бывает излишней. Итак…

…Вернувшись в лавку, Гастон Ленуа отшвырнул шляпу и зонт и торопливо направился в подсобку. Здесь он поспешно сдернул покров с некого большого плоского предмета. Под пологом оказалось огромное зеркало в черной раме с черепаховой инкрустацией. Несколько секунд он колебался, косясь на свое отражение, затем махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и пробормотал заклинание. Поверхность зеркала зарябила, будто то было не плотное стекло, а колеблемая ветром вода. Тяжело вздохнув, Ленуа все-таки переступил через раму и нырнул в черную зыбь…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Крыша над замковым садом была сконструирована весьма занятно: в солнечный день она полностью открывалась, в дождливый же, как нынче, создавала плотный навес. Механизм, приводивший все это в движение, был ловко спрятан в изящные колонны, увитые плющом и диким виноградом.
Мифэнви прогуливалась по мощенной камнем тропинке под руку с Вардисом.
– Знаете, дядюшка, – негромко проговорила она, поднимая голову и ловя его взгляд; он смотрел на нее с теплой улыбкой, – иногда я чувствую, что потеряла себя в тот день, когда впервые переступила порог Глоум-Хилла.
– Ты жалеешь об этом, дитя мое? – спросил он, внимательно вглядываясь в ее лицо, должно быть, желая найти следы разочарования. Но Мифэнви лишь сияюще улыбнулась.
– Нет, что вы! – с восторженной поспешностью отвечала она. – Ведь обрела я в разы больше. И новую себя в том числе! – Глаза ее светились тихой сердечной радостью. – А ведь будут еще и детишки.
Вардис приостановился. Лицо его приняло серьезное и даже слегка растерянное выражение. Он, видимо, усиленно размышлял, с чего бы начать разговор на деликатную тему.
– Обещай мне, девочка моя, – сказал он наконец, – что не станешь расстраиваться, если у тебя не будет детей довольно долго.
– Насколько? – почти испуганно и совсем тихо отозвалась она, глядя на него с какой-то болезненной надеждой.
– Возможно, несколько лет. У Цветов с Садовниками с этим бывают проблемы, пока свет одной не уравновесит тьму другого. Но зато потом может рождаться едва ли не по малышу в год.
Мифэнви с облегчением вздохнула.
– Если так – я готова ждать сколько угодно, – радостно проговорила она, прижимая руки к груди, туда, где ухало сердце.
Вардис улыбнулся, словно стирая этой улыбкой неприятный отпечаток предыдущей беседы, и лукаво подмигнул ей:
– Но что-то мне подсказывает, что вы осчастливите меня внучатым племянником куда раньше. У тебя очень необычная сила. Я никогда не встречал прежде, чтобы Цветок раскрылся столь скоро и цвел так ярко!
Мифэнви даже смутилась от такой похвалы. Вардис собирался сказать что-то еще, но беседа их была прервана самым бесцеремонным образом – чуть ли им не под ноги и будто прямо из воздуха явились Колдер и еще какой-то человек невысокого роста.
Мифэнви негромко вскрикнула от неожиданности, Вардис посмотрел на вновь прибывших недовольно.
После того как Колдер представил гостя, тот поспешил расшаркаться и рассыпался в извинениях.
– Ах, миледи, простите, что мы потревожили вас своим внезапным вторжением, – пролепетал он, склоняясь к ее руке.
– Не нужно извинений, – застенчиво произнесла Мифэнви, – ведь, должно быть, лишь дело чрезвычайной важности могло заставить вас поступить столь бесцеремонно, потому что я уверена: вы, месье Ленуа, человек вежливый и любезный.
– Думаю, общение пойдет быстрее, если мы все присядем, – вмешался Вардис и указал на портик, который обрамляли синие звезды клематиса и где располагались уютные белые скамейки. Когда все разместились, Колдер взял ладони жены в свои и, перецеловав каждый пальчик, начал:
– Мейв, дорогая, мы с Вардисом виноваты перед тобой, потому что начали расследование всех случившихся с нами странностей, не сообщив тебе.
Мифэнви одарила строгим взглядом сначала одного, потом другого и покачала головой.
– Хорошо, что хоть теперь признались, – тихо пожурила она. – И что же удалось выяснить?
– Миледи, позвольте мне? – смиренно попросил Ленуа.
– И правда, дитя мое, только Созерцатель может пролить свет на все происходящее, – встрял Вардис, и Колдер поддержал его, кивнув.
– Третьего дня, – приняв пафосную позу оратора, возвестил Ленуа, – эти молодые люди почтили меня своим присутствием…

Лондон, Хэмпстед, книжная лавка Гастона Ленуа, тремя днями ранее 
Вардиса едва не стошнило – он органически не выносил перемещение по пространственным коридорам. И сейчас ему пришлось опереться на плечо Колдера, чтобы не свалиться от нахлынувшей внезапной слабости…
Ленуа явно не ждал их. Поэтому при появлении непрошеных гостей вскочил, сжав в руках большую лупу и книгу. Окинув посетителей рассерженным взглядом, он недовольно спросил:
– Чем обязан, господа?
– Разговор есть, – сухо отозвался Колдер, прислоняя все еще ошалелого Вардиса к стене.
– Да я понял, что вы ко мне пришли не в бирюльки играть. Но раз уж пришли – располагайтесь, – он повел рукой, и комната изменилась до неузнаваемости, превратившись в комфортную гостиную фешенебельного особняка. Все расселись. На несколько мгновений повисло молчание. Колдер нервно сцепил пальцы, хрустнул ими и, вздохнув, проговорил:
– Я полагаю, мне не нужно объяснять, какие события подвигли нас явиться к тебе?
Ленуа кивнул.
– Так каково же ваше мнение по этому поводу, уважаемый Созерцатель? – полюбопытствовал Вардис.
– Если честно, – усмехнулся Ленуа, – я бы и вовсе не обратил внимания на то, что происходит в ордене, – да хоть поубивайте друг друга! Мое дело – наблюдать и фиксировать, – если бы все это не коснулось меня лично.
– Вот так? – приподнял бровь Колдер. – И что же такое могло поколебать беспристрастность Созерцателя?
– Они похитили Аромат у моей подопечной, Фелисите. Она – Дурман, – Ленуа уронил голову и тяжко вздохнул. – Я ведь даже остановить их не мог, только смотрел да локти кусал!
– Но вы ведь видели Похитителя? – взволнованно спросил Вардис, которого это откровение, похоже, задело даже сильнее, чем самого опекуна ограбленного Цветка.
– Да он и не скрывался особо. Сам – Мастер-Дракон, – все еще понуро проговорил Ленуа.
Целитель и Смотритель Сада обеспокоенно переглянулись.
– Но как такое возможно, чтобы он нарушил Корневые Постулаты?! – Колдер тряхнул головой, в которой не укладывалась подобная нелепость.
– Лишь в одном случае, – сказал Ленуа, – если Мастер-Дракон не тот, за кого себя выдает…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Последнюю фразу Мифэнви повторила эхом. Она обхватила лицо руками и покачала головой. Чуть успокоившись, сказала:
– Но если это действительно так, то многое становится на свои места. Например, похищение Ароматов, подмена сущности… Только тот, кто не имеет собственной силы, станет отнимать ее у другого.
Ленуа одарил ее восхищенным взглядом, затем обратился к хозяину замка:
– Вам очень повезло, лорд Грэнвилл, ваша жена столь же умна, сколь и прекрасна!
Мифэнви залилась румянцем, а Колдер, нежно поцеловав ей руку, усмехнулся:
– Порой я и сам удивляюсь своему счастью.
– Все это, конечно же, мило, – скривился Вардис, рассматривая свои безукоризненные ногти, – но есть дела поважнее взаимных заигрываний.
Ленуа перешел на таинственный шепот:
– Сегодня я воочию убедился, что нынешний Мастер-Дракон подложный! Методы его чересчур грубы, а корыстные цели лежат на поверхности. Но если мне удастся убедить его в своей верности – а это будет несложно, поскольку он вряд ли умеет читать души, – мы сможем вывести его на чистую воду и спасти тех, кто нам дорог… Но для этого мне нужны ваши помощь и самоотверженность…
Все трое его собеседников переглянулись и согласно кивнули. План Ленуа, включивший в себя также и предложение Вардиса, был одновременно сложен и прост в исполнении…

Увлекшись обсуждением, они не заметили, как наступил вечер. Мифэнви, как и полагается прилежной хозяйке, пригласила гостя остаться на ужин и переночевать в Глоум-Хилле. Ленуа, конечно же, согласился. Когда же все прибыли к ужину, их ждал новый сюрприз: мадам Мишо, уже бывшая в столовой, распростерла объятия, вскричав:
– Гастон! Черт тебя подери, Гастон!
– Адель? Неужто ты, Адель?
Обитатели Глоум-Хилла замерли, пораженные. Когда Ленуа обернулся к ним, в глазах его блестели слезы:
– О боже! Я ведь столько лет числил ее погибшей – мою младшую сестренку!
– Сестренку?
– Младшую!
Присутствующие были крайне удивлены, и удивление это вполне объяснимо: сложно было найти двух людей, столь не похожих друг на друга. Ленуа – мал, худ, лысоват, Мишо – высокая, дородная, со здоровым румянцем и пышной копной волос.
Но сейчас они счастливо обнялись и оба разрыдались. Ужин прошел живо – французы бесцеремонно забрали все время и внимание себе. Впрочем, никто особенно и не возражал.
Мифэнви куда более беспокоила Латоя. Она выглядела внезапно проснувшейся, вела себя тихо и была бледна. После ужина Мифэнви подошла к кузине и взяла ее под руку.
– Идем к тебе, – ласково сказала она, подбадривая Латою улыбкой, – поболтаем по-девчоночьи.
Латоя выжала из себя некую гримасу, которая, по ее мнению, являлась улыбкой, и позволила себя увести.
В комнате Мифэнви усадила кузину на пуф у туалетного столика и взялась за щетку для волос. Латоины кудри изрядно отросли с момента ее появления в замке и сейчас спадали едва ли не до пояса. Соломенные. Густые и вьющиеся. Мифэнви не завидовала – любовалась.
– Ты что-нибудь помнишь о нем? – спросила она, пропуская сквозь пальцы золотой шелк и проводя щеткой. Она знала – Латоя без слов поймет, о ком речь.
– Честно, очень мало, – сказала та, пристально разглядывая бледную тень себя, отражавшуюся сейчас в зеркале. – Все это затеяла одна подруга маман. Странно, но она зачем-то обставила все как игру и шутку. И меня позабавило участвовать в этом. В церквушке, где нас венчали, было почти темно. А потом он повез меня в какой-то отель. Там утвердил права на меня тем самым способом, какой обычно предпочитают мужчины. Правда, он сделал все нежно и аккуратно, мне даже понравилось. Заснула я у него на плече, а проснулась у себя дома, в своей постели. Ночное приключение показалось мне сном, и я не очень расстроилась…
Однако, выслушав ее, Мифэнви нахмурилась, но причиной тому стало вовсе не беспечное поведение кузины, а кое-что иное, то, что ранее они не приняли во внимание, придумывая план.
– Послушай, – сказала она взволнованно, – а как звали ту подругу твоей матери?
Латоя пожала плечами.
– Собственно, подругой как таковой она и не стала. Так, мелькнула и исчезла. Как же ее звали? – Обладательница роскошных золотистых кудрей наморщила лоб. – Помню, что графиня… а вот имени… нет, извини…
– Может быть, Брандуэн? – подсказала Мифэнви.
Латоя обрадованно закивала.
– Точно, точно! Она! Высокая такая! И выглядела как королева!
Но Мифэнви это открытие отнюдь не развеселило. Напротив, она смертельно побледнела и отошла к креслу, поспешив опуститься в него, чтобы не упасть.
Латоя бросилась к ней.
– Эй, Мейв, что с тобой? Тебе плохо?
– Уже все нормально, – слабо улыбнулась та и, переведя дыхание, добавила уже тверже: – Кажется, я поняла, для чего им нужен был этот фарс с твоей свадьбой!
– Кому им? – захлопала глазами Латоя.
– Ордену Садовников или тем, кто решил им притвориться.
– Что еще за орден? – не унималась Латоя, тряся свою собеседницу за плечи.
– Потом, потом… Позови Колдера, и моего дядю, и их гостя… И могу тебя поздравить: если тот мужчина смог провести над тобой обряд замены сущности, значит, он большая шишка в ордене. И что-то подсказывает мне, что именно он и затеял всю эту аферу. Все остальные лишь пешки в его игре.
– Да объясни же мне наконец все толком?! – обиделась Латоя и топнула ножкой.
– Зови всех, а там сама поймешь, – сказала Мифэнви и нетерпеливо, королевским жестом указала кузине, что той следует торопиться.
Латоя пожала плечами и вышла.
Мифэнви сидела очень прямо, вцепившись пальцами в подлокотники и закусив губу. Глаза ее возбужденно сверкали. Мысль неслась по следам фактов, догадок, зацепок, запечатленных в сознании.

Глава 23. Душа моя вторит твоей

Лондон, особняк Эддингтонов, 1878 год 
Джози проводила его до конца лестницы и резко остановилась.
– Простите, Ричард, – дальше не пойду! И на пристань тоже! Иначе не смогу вас отпустить.
Он обнял ее порывисто и крепко, поцеловал жарко и отчаянно. Джози слышала, как колотится его сердце, чувствовала, как подрагивают пальцы. И поэтому приникла к нему, будто хотела прорасти, чтобы никогда не расставаться.
– Джози! Моя милая Джози! Отпустите меня, потому что у меня нет сил отпустить вас! – шептал он, лихорадочно целуя – от виска к шее и ниже. Она ощущала жар этих поцелуев через ткань платья. Путалась пальцами в волосах, бормотала: «Ричард! Ричард! Не уходите!» – и буквально висла на нем.
Он, стиснув зубы, с трудом, но осторожно отстранил ее от себя и опрометью, не оглядываясь, выскочил за дверь.
Джози рухнула прямо на ступеньки и заголосила, будто солдатка, проводившая мужа на войну. Ее хрупкое тело сотрясали безудержные рыдания. Дышать было тяжело из-за боли, что терзала грудь. Джози казалось, что из ее сердца, с мясом и кровью, вырвали нечто важное. То, без чего невозможно жить…
Лорд Эддингтон присел рядом, сгреб дочь в охапку и начал баюкать:
– Ну, полно, полно, малышка! Не убивайся так! Все будет хорошо! Он обязательно вернется к тебе, вот увидишь!
– Папочка!.. Ах, папочка!.. – всхлипывала она. – Но как?! Как же я стану жить столько дней без него?!
– Милая моя доченька! Ждать очень трудно, – ласково сказал отец, гладя ее по волосам, как делал это в детстве, – особенно того, кто бесконечно дорог. Но ожидание способно сотворить чудо: если мужчина знает, что его ждут, ему любая напасть нипочем. К тому же мы с матерью всегда будем рядом, и ты сможешь прийти и выплакаться. Или поделиться тем, что тебя тревожит.
Джози вздохнула уже спокойнее и даже попыталась улыбнуться. Отец обожал ее, потакал малейшей прихоти, а значит, ей нечего бояться горя и одиночества.
– Ну вот, золотце, так уже лучше! – Лорд достал из кармана батистовый платок с вензелями Эддингтонов и вытер ей слезы. Затем поднялся сам и помог подняться ей. – Идем, милая, я что-то тебе покажу.
В гостиной, обставленной очень дорого, но слегка аляповато (Джози заметила это теперь, мысленно сравнивая с утонченной элегантностью обстановки в собственном доме, но несмотря на это родительский особняк выглядел мило и уютно), лорд Эддингтон усадил дочь на оттоманку, наказал ждать здесь и ушел. Вскоре, правда, вернулся, неся в руках толстый альбом в алой бархатной обложке. Он уселся на диван рядом с дочерью, она тотчас же подвинулась ближе, положила ему руки на плечо и оперлась на них подбородком. Лорд повернулся, чмокнул ее в чистый лоб и открыл первую страницу.
– Смотри, малышка, что тут у нас? – сказал он таким тоном, будто разговаривал с сущей крохой. Впрочем, Джози ничуть не обиделась – ей нравилось ощущать себя ребенком.
– Ах, папенька! – вскричала она счастливо. – Это мои детские рисунки! Вы сохранили их!
Но ответила ей подошедшая леди Эддингтон. Кэролайн, усевшись с другой стороны, приобняла дочь и проговорила:
– Ну конечно, сладенькая! Видишь, я вышила паспарту, а отец подписал.
И Джози вновь почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, но то были другие слезы – от ласкового тепла, которое исходило от родителей.
– Мамочка! Папочка! Как же я люблю вас! – сбивчиво лепетала она, поочередно целуя родителей. Боль и горе покинули ее сердце. Теперь ей было весело и хорошо.
После ланча Кэролайн предложила Джози пройтись по магазинам, и та с удовольствием согласилась. Она находила неизъяснимую прелесть в том, что может теперь разговаривать с матерью наравне, как женщина с женщиной.
– Цветочек мой, – начала мать, когда они уселись в карету, – расскажи мне, как обстоят у тебя дела с Ричардом. Я вижу, вы стали лучше ладить…
– О, маменька, – Джози зачем-то перешла на громкий шепот, – я так счастлива! Наверное, ни одна женщина во всем королевстве не счастлива так, как я! Ведь у меня самый лучший муж!
– А ведь еще некоторое время назад ты пеняла мне и сестрам за то, что мы защищали его перед тобой, – Кэролайн похлопала ее по руке и лукаво подмигнула.
– Я была глупа! Невероятно глупа! – с горячностью призналась Джози. – А он такой… такой… – проговорила она, густо покраснев.
– Будоражащий? – подсказала мать.
– О да… Простите, матушка, за откровенность, – смущенно потупилась Джози, затеребив край платья, – но стоит ему лишь коснуться меня, и я уже вся пылаю и плыву.
– Деточка, это просто чудесно! – сказала мать, обнимая ее за плечи. – Я до сих пор влюблена в твоего отца, как та восемнадцатилетняя девчонка, которой вышла за него замуж. И я всегда желала того же вам, мои девочки. Но у Мэри и Сары семьи получились спокойные и основательные. А тебе, моей самой желанной и обожаемой, тебе, моему Божьему благословению, я всегда хотела пламенной страсти. Чтобы ты познала большую и яркую любовь.
– Ох, матушка, вы – моя пророчица! – Джози обняла ее в ответ, спеша отвести глаза, чтобы мама не заметила прячущейся в них печали. Воспоминания о Ричарде снова наполнили сердце тоской. Чтобы убежать от этого чувства, которое она совсем не умела терпеть, Джози попыталась улыбнуться и перевести разговор на другую тему: – Я так хочу, чтобы у меня родился сын, с глазами синими-синими, как у него.
Леди Эддингтон заглянула дочери в лицо.
– Нет, моя милая девочка, – уж поверь моему опыту! – у вас будет девочка.
– Ну тогда уж – двойня! – согласилась на компромисс Джози, увидев, как в глазах матери задрожали слезы радости. Они вновь обнялись и вволю наплакались, пока добрались до магазинов. Там стало не до слез.
Вечером, после ужина, она весело поиграла с матерью и отцом в поддавки. Причем родители, как в детстве, и впрямь поддавались ей. Ей вспомнился их с Ричардом бой, и она порадовалась, что он тогда не стал давать ей поблажек.
Картинка, мелькнувшая перед глазами, была настолько четкой, что даже перехватило дыхание.
Она поспешила распрощаться с родными и ушла к себе. И здесь, упав на подушку, горько разрыдалась. Но плакали, казалось, не только ее прекрасные глаза, но само сердце, заходившееся от боли и необъяснимой тревоги. Днем с ними, этими терзающими чувствами, было просто сражаться, а о ночах она не подумала… К тому же никто на свете еще не нашел ответ на вопрос: как пережить хотя бы одну ночь в разлуке с тем, кто бесконечно дорог?..
Сон был рваным и нечетким, ей так и не удалось запомнить из него хотя бы эпизод…

Шли дни, вспышками осенней листвы догорал сад. Приближалась зима, которую Джози прежде ждала с нетерпением, потому что та сулила волшебство Рождества… Но сейчас Джози мечтала лишь об одном подарке – увидеть синие глаза Ричарда. Однако это было невозможно, а остальное – неинтересно. Она писала ему каждый день (уезжая, Ричард оставил ей адреса портов, что будут по пути следования экспедиции), но ни на одно письмо не получила ответа. Родители, видевшие, с какой надеждой она каждый раз ждет почту и как скорбно вздыхает, когда узнает, что ей нет писем, готовы были разорвать непутевого зятя.
Но Джози однажды резко оборвала их:
– Вы что, думаете, он мне должен отправить вестового дельфина? Он же сейчас в открытом море – откуда там почта?!
Лорд и леди Эддингтон удивленно переглянулись.
– Как это понимать, дорогой? – нарочито громко поинтересовалась Кэролайн.
– Просто наша девочка выросла, милая, – в тон ей ответил муж.
А Джози лишь рассерженно фыркнула и удалилась к себе.
В тот день она, бесцельно блуждая по громадному родительскому особняку, зашла в библиотеку. Здесь пахло деревом и бумагой. И Джози вдруг стало тепло, словно в объятиях Ричарда: здесь, среди книг, она была ближе к нему. Тонкие пальчики пробежались по корешкам, будто приветствуя старых друзей. И тут ее внимание привлекла одна – в строгом коричневом переплете. На обложке значилось: «Язык цветов и символика цвета: волновая природа материи», Ричард Торндайк. У Джози заколотилось сердце, она прижала книгу к груди, ощущая, как душу наполняет неизбывное счастье.
Она опустилась в кресло у окна и дрожащими руками открыла обложку. Посмотрела на год издания – он тогда был моложе, чем она теперь. У Джози появилось странное чувство, казалось, что она перенеслась в прошлое Ричарда. Интересно, каким он был в свои девятнадцать? Наверное, очень стеснительным и невозможно хорошеньким. Джози хихикнула и перелистнула страницу и сразу же зацепилась взглядом за первую строчку: «Вы думаете, что цветы всегда молчат? Тогда вы ошибаетесь. Потому что они изъясняются на тысяче наречий, просто вы не умеете их слышать. Но я расскажу вам, о чем говорят цветы…»
Дальше Джози читала, уже не отрываясь. Она боялась пропустить хотя бы одну строчку. Книга заворожила ее. В этом трактате речь шла о вещах более чем серьезных – о том, что свет, цвет, звук – да в сущности все в мире излучает волны, и если их уловить и расшифровать, то многие тайны планеты станут понятны. Ричард писал очень смело, но при этом легко и доступно, пересыпая свое сочинение преданиями и притчами, которые рассказывали о священной сути цветов. И мир становился единым. Он звучал, говорил, сиял, играл, искрился. И ей чудилось, что через время и пространство она слышит красивый бархатный голос мужа, нашептывающий древние легенды о цветах…
Перевернув последнюю страницу, Джози горько, со стоном, вздохнула: ну вот и снова разлука! И слезы полились из ее прекрасных глаз.
– Малышка моя, ну что ты? – только теперь она заметила отца, который зажег газовую лампу, и поняла, что за окном стемнело.
– Ах, папа, он – гений! – сказала она, прижимая к сердцу томик, ставший таким родным.
– Я знаю, – ответил лорд Эддингтон, доставая платок и вытирая ей слезы, – я несколько лет следил за его работами. А потом был крайне удивлен, когда познакомился лично – не ожидал, что он так молод. Ты же знаешь, что наш комитет курирует морскую торговлю и навигацию. Так вот, Ричарда направили к нам консультантом. Я был просто очарован им, слушал его, как мальчишка, и удивлялся, как человек может быть настолько развит. Мои коллеги по комитету – почтенные люди, но сущие болваны. А твой Ричард – у Джози потеплело на душе от этого «твой» – был словно глоток свежего воздуха. И когда он сказал, что наши диплоты устарели и нужен более совершенный прибор, улавливающий звуковые колебания, которыми полон океан и которые отражаются от подводных камней, я был сражен наповал и восхищен безмерно. Вот тогда-то он дал мне эту свою книгу… И знаешь, если бы он не попросил твоей руки, я сам бы просил его стать твоим мужем. Потому что только такой человек мог понять, какой редкий и хрупкий цветок моя дочь, и относиться к ней соответствующе.
Джози бросилась ему на шею.
– Ах, отец! Спасибо! Спасибо! – она страстно сжимала его ладони, а глаза ее, такие же темно-серые, как и у него, были полны искренней благодарности.

В этот раз сон был реалистичным и затягивающим. Она, одетая в ярко-красное платье, куда-то бежала. Лил дождь, волосы и одежда липли к телу и мешали движению. А в голове билось: быстрее! ну быстрей же! Хохотала старуха. Противно звенел колокольчик. И тут Джози подняло в воздух – это за спиной распахнулись сияющие ангельские крылья. И она взмыла под облака, чтобы скорее примчаться к нему, укрыть этими крыльями от всех злоключений и напастей и прошептать в лицо мерзкой косматой старухе, что тянула к нему свои корявые пальцы: «Мой! Только мой! Не отдам!»
Джози проснулась от бешеного сердцебиения. Она села на кровати, судорожно, будто выброшенная на берег рыба, хватая воздух. Двигаться, кричать и даже плакать не могла: все ее существо сковало предчувствие огромной неотвратимой беды…

Глава 24. В поисках первоначал

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Порой самые очевидные истины упрямо ускользают от нас. Так, должно быть, думал каждый из присутствующих, выслушивая доводы Мифэнви. А она, потянув за ниточку, упорно разматывала перед ними этот клубок. Отправной точкой стала графиня Брандуэн. Ведь именно она втянула Латою в авантюру с замужеством. Вряд ли графиня стала бы действовать одна, у нее наверняка были сообщники. А такие люди неохотно доверяют чужим. Значит, искать следовало среди самых близких.
– Ну конечно! – вскричал Вардис, пораженный разумностью своей племянницы. – Есть же еще Уильям Эрмидж, родной брат графини и названый отец Ричарда Торндайка!
Теперь поразилась Мифэнви.
– Неужели в этом замешана не только семья этого господина, но и он сам? – проговорила она почти испуганно. – А он казался мне порядочным.
– Он и есть порядочный! Именно поэтому они и захотели его убрать, – с сожалением сказал Колдер. Он стоял сейчас у окна, сложив руки на груди, и внимательно смотрел на жену.
– Что значит – убрать?! – шокированно произнесла Мифэнви.
– Незадолго до нашей свадьбы старейшины ордена и сам Мастер-Дракон вынесли ему смертный приговор. Его казнь – лишь вопрос времени, – спокойно проговорил Колдер, боясь напугать ее еще сильнее.
– Какой ужас! – Мифэнви тряхнула головой, словно это могло отогнать страх. – Но за что? Что он мог такого сделать? Чем можно заслужить смерть?
Встрял Ленуа.
– Есть Цветы, к которым Садовник не имеет права прикасаться, потому что подобное оскверняет Цветок. Мы называем их Цветы Богини. Если же Цветок пал по вине Садовника, то последнего казнят, а Цветок подвергают Очищению. Таковы правила, которые веками соблюдаются в ордене.
– Это чудовищно! – искренне возмутилась Мифэнви. – Разве можно наказывать за любовь?!
– А за нее и не наказывают. Любить не возбраняется. Нельзя проявлять эту любовь какими-либо активными действиями, – тем же равнодушным тоном продолжал Ленуа. – Проще говоря, Садовник может сколько угодно восхищаться Цветком Богини, но на расстоянии. Торндайк совершил серьезное преступление, совершил его сознательно и готов – уж поверьте мне, миледи! – понести наказание.
Мифэнви опустилась в кресло. Ее трясло. Подобная жестокость просто не укладывалась у нее в голове. За те немногие дни, что Торндайки провели в Глоум-Хилле, она успела заметить, как нежно Ричард относится к жене. Да что там – он в прямом смысле обожествляет ее и даже не особо скрывает это. Да и Джози рядом с ним – цветет и благоухает, воистину словно бережно взлелеянный цветок. Их отношения прекрасны и священны. Мифэнви не увидела в них ничего скверного или грязного. Так за что же орден наказывает своего Садовника?
– Неужели нет исключений? – подумала она вслух, обхватив голову руками и уставившись в пол неподдвижным взором.
– В том-то и вся нелепость ситуации, что есть! – отозвался на ее озвученные мысли Колдер.
– Объясни, пожалуйста, дорогой, – попросила она, подняв на мужа воспаленный взор.
Колдер присел с ней рядом, на подлокотник кресла, взял за руку и поцеловал в макушку.
– Ленуа объяснит, он у нас лучше других знает Корневые Постулаты, – сказал он, воззрившись на Гастона.
Но ответить тому не удалось, потому что начавшийся монолог его был дерзко прерван возгласом Латои:
– Так нечестно! Мейв обещала, что по ходу разговора я все пойму, а я ни черта не понимаю, и голова у меня сейчас взорвется!
Она топала ножками недовольно и зло.
Вардис подошел и, взяв ее за руку, стал щупать пульс.
– Вы чересчур возбуждены, мисс Грэнвилл, – сказал он ровным, спокойным голосом, каким и полагалось врачу говорить с нервозным пациентом. – Я бы посоветовал вам принять то самое успокоительное, что прописал давеча, и лечь спать.
– Я бы с удовольствием, – взвилась Латоя, – но вы все вообще-то в моей комнате!
Первой спохватилась Мифэнви. Густо покраснев, она вскочила и сказала:
– Прости, Латоя. Это я виновата. Совсем забыла, что ты уже готовилась ко сну. Что я за хозяйка! – и, подхватив юбки, решительно направилась к двери.
Вардис остался, сославшись на то, что ему надо проследить за состоянием своей подопечной, и пообещав вскоре присоединиться к ним в гостиной.
Внизу гулко тикали часы и потрескивали дрова в камине. И звуки эти сулили покой, но его не было. Лишь давящая, густая тишина висела в комнате. Гастон прохаживался туда-сюда, погруженный, если судить по выражению его довольно-таки изменчивого лица, в весьма невеселые мысли.
Горящие канделябры, висевшие по углам комнаты, отбрасывали неровный свет, в котором по стенам в каком-то фантасмагорическом танце метались тени.
Колдер возился у бара. А Мифэнви, усевшись на диван, пыталась привести в порядок свои чувства, потому что ныне ее одолевали стыд и любопытство. И когда Колдер поставил с ней рядом бокал искрящегося красного вина, она взглянула на мужа с благодарностью. Пригубив чуть-чуть, несколько взбодрилась и улыбнулась своей обычной мягкой, нежной улыбкой, напоминавшей проблески солнца в дождливый день.
Колдер опустился в стоящее неподалеку кресло и принялся потягивать бренди. Гастона он тоже угостил, и тот, прервав свое маятникоподобное хождение, остановился у камина, оперевшись на его полочку, и залпом осушил бокал. Затем, поставив его на мраморную плиту, повернулся к Мейв:
– Вы все еще хотите знать, что это за исключение, так ведь, миледи?
– Да не томи уже, рассказывай! – подстегнул его Колдер. Выработанная за годы пребывания в ордене привычка соблюдать субординацию не позволяла ему сейчас высказаться самому.
– Итак, Цветок Богини считается оскверненным, если к нему прикасается Темный Садовник.
– А разве не все Садовники Темные? – удивилась Мифэнви. – Они же демоны! – она бросила взволнованный взгляд на мужа, желая убедиться, что не обидела его.
Колдер же пристально смотрел на нее, но на лице его не замечалось неудовольствия. Он сидел подперев подбородок рукой, и на тонких красивых губах его играла самодовольная усмешка, явно говорившая о том, что он ничуть не стесняется своей демонической сущности.
– Подавляющее большинство, – проследив за тем, как супруги играли в переглядки, проговорил Ленуа. – Именно поэтому правило и работает в девяноста девяти случаях. Но остается еще тот самый пресловутый один процент – те, кого мы называем Светлыми. И Ричард Торндайк как раз такой. И именно Светлый имеет право – да что там, должен! – стать супругом Цветка Богини, потому что таким образом вершится та самая «алхимическая свадьба», ведущая к рождению абсолютной Любви.
– Но почему же вы тогда говорите о каком-то его преступлении и согласии на смерть? – непонимающе произнесла Мифэнви. – Разве ему незнакомо это исключение?
– Оно известно всем в ордене, – вклинился в разговор спустившийся вниз Вардис. – Но все дело в том, что стараниями его приемной семьи у Ричарда сформировалось неизбывное чувство вины. И оно настолько сильное и деструктивное, что затемняет даже его светлый ум. И если ему говорят, что он в чем-либо виноват, он принимает это тотчас же, не споря и не рассуждая.
– О боже! – испуганно выдохнула Мейв. – Это что же надо сделать с разумным и смелым мужчиной, каким он мне показался, чтобы тот стал так реагировать? – в глазах ее, поблескивавших сейчас, как голубые звезды, стоял вопрос.
– Со взрослым человеком вряд ли можно что-то сделать, но Ричарду было всего три года, когда Эрмидж взял его в семью. Уж не знаю, что именно там происходило, – Ричард никогда и ни с кем, даже с близкими друзьями, не говорит о своем прошлом, – но, полагаю, он был очень несчастен. Его там непоколебимо убедили в том, что он – гадкий и отвратительный. И теперь он, например, считает себя недостойным своей жены. Немудрено, что он не стал сопротивляться этому приговору.
– Чуть раньше вы, Гастон, – начала Мифэнви в крайнем волнении, – говорили, что Мастер-Дракон – не тот, за кого себя выдает. Возможно ли, что им представляется нынче этот самый Эрмидж?
– Ваш ум не перестает меня поражать! – воскликнул тот восхищенно. – У меня и впрямь зародилось такое подозрение, когда я говорил с ним. Как Созерцатель, я следил за Эрмиджем с того самого дня, как он приютил осиротевшего Садовника. И могу сказать, что этот человек, совершенно непохожий на доброго самаритянина, взял мальчишку к себе неспроста – он со своим помощником проводил над Ричардом эксперименты по пробуждению силы, и им это удалось – ордену даже пришлось задействовать Деактиваторов.
– Немыслимо! – Мифэнви потряхивало от обрушившейся информации, но Колдер сжал ее ладонь, и к ней незамедлительно вернулось спокойствие. – Но если у вас в ордене все так строго, как же Эрмиджу удалось проникнуть туда?
Мужчины покачали головами, дав понять, что ответа на этот вопрос у них нет.
– Постойте! – личико Мифэнви озарилось внезапной догадкой. – Но если этот Мастер-Дракон – не настоящий, если это Эрмидж, который из какой-то личной корысти хочет отомстить Торндайку, то разве действителен вынесенный им приговор?!
Ее собеседники переглянулись, и Колдер ответил с горькой усмешкой:
– Я тоже подумал об этом еще в самом начале нашей беседы. Но в том-то и беда, что приговор вынесли настоящие Мастер и Старейшины – он отразился на всех Эпистолах Памяти, которые есть у каждого Садовника, а это говорит о подлинности наказания.
– Но тогда становится совсем ничего не понятно, – честно призналась Мейв. – Ведь если допустить, что все это проделки Эрмиджа и его родственников, – дело имело какой-то смысл: месть, корысть, да все что угодно, низменное и темное. Но вот если приговор вынесли те, кто знал о названном вами исключении, то ситуация становится просто абсурдной: зачем приговоривать к смерти невиновного да еще и Светлого? И еще – при чем тут я, ты, Похитители Ароматов?
– А вот это мы и спросим у Эрмиджа, когда поймаем его на живца, – напомнил Ленуа, правда, с некоторой поспешностью, словно они забыли или хотели отказаться. – А для этого, господа хорошие, нам нужна одна крохотная деталь…
Колдер и Вардис согласно кивнули.
– Тогда, миледи, – Ленуа обернулся к Мифэнви, – позвольте пожелать вам спокойной ночи. Вы здорово поразили меня сегодня, признаться, я не ожидал встретить такой острый ум у создания столь юного и фееричного.
Ленуа раскланялся. Мифэнви поднялась, протянула ему руку, которую тот, по своему обыкновению, поцеловал в запястье. И довольно ухмыльнулся, поймав полыхнувший яростью взгляд Колдера. Правда, тот вскоре успокоился и, сказав Ленуа и Вардису ждать его в лаборатории, подошел к жене.
Но прежде, чем они ушли, Мейв задала вопрос, который не давал ей покоя весь нынешний вечер:
– А жена мистера Торндайка, Джози, она в курсе, какая опасность угрожает мужу?
Вардис внимательно посмотрел на племянницу и покачал головой:
– Не думаю, чтобы он стал ей об этом рассказывать – он бережет Джози от всяческих треволнений.
– Но… – попыталась было возразить Мифэнви, но дядя прервал ее почти грубо:
– Мы не имеем права вмешиваться – это его право и его выбор.
Мифэнви смиренно вздохнула и крепче сжала руку мужа.
Дождавшись, пока Целитель и Созерцатель скроются из виду, Колдер наклонился к Мейв и нежно поцеловал, по-прежнему не выпуская ладошку. Как обычно, с трудом и неохотой оторвавшись от губ, он погладил ее по щеке и сказал:
– Иди и приляг, моя Незабудка, сегодня был сумасшедший день.
– А ты? – Она медленно, нехотя высвобождала свою ладонь.
– Буду поздно, а утром расскажу тебе подробнее, чем мы занимались. В конце концов без тебя нам не обойтись.
Он улыбнулся грустно и как-то обреченно. Она поднялась на цыпочки, притянула его к себе, чмокнула в губы и отпустила:
– Ну тогда, мой Смотритель Сада, подготовься как следует! Шутка ли – спасать мир!
Он усмехнулся и ушел, она, проводив взглядом его темную стройную фигуру, побрела в спальню.
После того как Мэрион помогла ей приготовиться ко сну, Мифэнви забралась в постель и откинулась на подушки. Она думала, что в эту ночь ей не удасться заснуть, но едва ее щека коснулась шелка наволочки, как снизошел сон.

Белесое марево было густым, как хорошая сметана, и липким, как пастила. Не то что двигаться – дышать трудно. До спазмов в груди. Ресницы слипались, уменьшая и без того плохой обзор. Тишина стояла абсолютная, та, что называется мертвой. Потому звон колокольчика прозвучал столь же оглушительно, как ангельские трубы, возвещавшие апокалипсис.
Старуха вынырнула из тумана, и он лохмотьями обвис на ней. Она улыбнулась щербато. Ее жалкие волосы топорщились во все стороны.
– Здравствуй, Незабудка. Соскучилась?
Она мотнула головой – говорить не получалось.
Старуха истолковала ее жест по-своему и, протянув корявую руку, словно ветку сучковатого дерева, пребольно схватила за плечо. Обожгла ледяным дыханием.
– А ты, я смотрю, уже научилась цвести!
Ответом – согласный кивок. И взгляд на себя, будто со стороны: худенькая, испуганная, потерявшаяся в этой вязкой белизне…
– Но было бы для кого! Или ты думаешь, что приручила его? Нет, детка, зверь остается зверем, сколько его не балуй!
Она покачала головой, не соглашаясь.
Старуха скрипуче расхохоталась.
– Не веришь – так смотри! – И косматая ведьма резко толкнула ее в грудь, вышибая воздух.

Мифэнви села рывком и схватилась за грудь. Дышать все еще было больно, расфокусированное зрение не сразу позволило заметить мрачную фигуру. Но как только дыхание выровнялось и предметы вокруг обрели четкость, она заметила его. Он сидел совсем рядом, и черные крылья пылали за его спиной. Глаза светились в полумраке комнаты, а пальцы протянутой к ней руки были темны и когтисты. В этом существе не осталось и следа от ее Колдера. На его слишком красивом лице лежала печать похоти и порока.
Она невольно отшатнулась. Он двинулся за ней.
– Нектар! Как благоухает твой нектар, Незабудка!
Его голос обволакивал, лишал воли, но с нею и страха. И поэтому, когда адская тварь приблизилась вплотную, Мифэнви уже не стала шарахаться, наоборот, доверчиво потянулась навстречу.
– Твой нектар так сладок! Я хочу его! – острые клыки раздвинули его губы.
Прерывистый шепот гипнотизировал. Она сама откинула назад волосы, обнажая и подставляя шею.
Его ладонь, холодная, словно затянутая в кожаную перчатку, легла на шею с другой стороны, он наклонился, и она чуть зажмурилась, ожидая укуса.
Но нежной кожи коснулся лишь жаркий поцелуй.
– Открой глазки, Мейв, дорогая, – голос был его обычным, хрипловатым и чувственным.
Она распахнула глаза, он грустно улыбнулся ей.
– Я никогда не сделаю с тобой ничего такого, – проговорил Колдер, поднося к губам ее тонкую ладошку и тотчас же отпуская, заискивающе заглядывая в глаза.
– Как я рада, что она соврала! – Мифэнви порывисто обняла его.
Он запутался пальцами в ее волосах.
– Она никогда не врет, но иногда ошибается. Если ты о старухе.
– Кто она?
– Сивилла. А может быть – мойра. Кто знает… Пожалуй, даже Старейшины тебе не ответят…
– Хорошо, что ошибается, – почти счастливо выдохнула Мифэнви, еще теснее прижимаясь к нему…
– Нет, хорошо, что ты есть у меня, моя Незабудка, – руки скользили по узкой спине, путая мерцающие в сумерках локоны…
И нежный поцелуй стал печатью на контракте их взаимного доверия…

Графство Нортамберленд, Морпет, отель «Парнас» 
Меньше всего Аарон Спарроу хотел видеть этого человека. Хотя – человека ли? Спарроу готов был побиться об заклад, перед ним – сущий дьявол.
Он стоял в дверном проеме, сложив на груди руки и вперившись в Аарона тяжелым взглядом. На вид ему было чуть более тридцати. Огромный, массивный, с тяжелым подбородком и низким лбом, он напоминал бульдога. А горевшие злобой карие глаза лишь усиливали сходство. Левую сторону его лица прикрывала полумаска. А одежда, хоть и была весьма добротной – уж что-что, а хорошую шерсть Спарроу разглядит всегда, – но сидела на нем, будто на тумбе. В целом его облик производил весьма отталкивающее впечатление, несмотря на длинные, до плеч, светло-русые волосы, переливавшиеся в отблесках свечей.
Спарроу невольно поежился. Впрочем, сразу, как только он понял, подойдя к своему номеру в отеле, что у него гость и какой именно, захотелось повернуться и рвануть прочь. Но трусливая душа, короткие ножки и обширный живот сильно мешали расторопности. Поэтому теперь оставалось лишь стоять здесь и цепенеть, судорожно вытирая пот.
– Ты передал то, что я просил, по назначению?! – гаркнул пришелец, нагло отламывая у цыпленка, заказанного Спарроу на ужин, бедро и кладя его в рот целиком. Истинный великан-людоед, подумалось незадачливому хозяину номера, но ответил он другое, сюсюкая и лебезя:
– О, конечно же, любезный сэр! И видели бы вы, какой скандал разыгрался! Я очень удачно изобразил оскорбленную невинность!
– И поэтому ты целых три дня не спешил ко мне с докладом? – этот бульдог приподнял густую бровь.
– Ах, великодушнейше прошу меня простить, дела, будь они неладны, отвлекли!
Гость сменил гнев на милость и, обтерев руки прямо об скатерть, плюхнулся в кресло, отчего оно жалобно заскрипело, грозя развалиться.
Спарроу мысленно взмолился, чтобы этого не произошло, ибо тогда придется оплачивать порчу имущества, а у него сейчас не лучший период в финансовом плане.
Будто прочитав его мысли, а может, и прочитав – с ним в любую чертовщину поверишь! – бульдогообразный господин достал из кармана чековую книжку и карандаш. Обильно послюнявив его, он что-то размашисто написал и протянул Аарону.
– Обналичишь в любом банке!
Спарроу рассыпался в благодарностях.
Но гость не спешил уходить.
– Скажи мне, – прорычал он, хотя Аарон вообще не был уверен, что этот человек способен издавать какие-то иные звуки, – ты лапал ее, прохвост?
Спарроу даже не сразу понял, о чем речь. Потом сообразив, что о его несостоявшейся женитьбе (а такому повороту он в глубине души был искренне рад), сразу же принялся рьяно отнекиваться:
– Что вы, что вы, любезный сэр! Как можно?! Я порядочный и ни за что бы не стал делать такое с женщиной до свадьбы!
– Это радует, – осклабился его мучитель, – а то бы тебе не поздоровилось. И, сжав свою огромную лапищу в кулак, он вдавил ее в другую, наглядно демонстрируя, как именно не поздоровилось бы…
– Но я знаю того, кто это… – начал было Спарроу, но господин-крушитель перебил его:
– Если ты об этом ублюдке Макалистере, то он свое еще получит. Орхидея – моя! И только моя! Никому не позволю касаться ее!
Гость грохнул кулаком по подлокотнику, и кресло, жалобно крякнув, развалилось… Он плюхнулся на пол и грязно выругался.
Но Аарон уже не переживал о потерях и предстоящем разговоре с владельцем отеля: сумма на чеке была более чем солидной, а значит, правда будет на его стороне…

Глава 25. Отыскать все дороги к тебе

Лондон, особняк Эддингтонов, 1878 год 
За два месяца ожидания Джози научилась различать каждый звук, наполнявший этот дом. Вычленять нужные. Отметать незначимые. И поэтому безошибочно угадала голос Ричарда, стоило ему только заговорить с кем-то в холле.
Она бросилась вниз, перескакивая через ступеньку, путаясь в платье. Только бы быстрей! Только бы к нему! К счастью, он рванулся навстречу, поймал в полете и прижал к себе. Слова все равно бы не получились, поэтому они не стали тратиться на них, заменив поцелуями – страстными, быстрыми, сумасшедшими, перемежающимися всхлипами, задушенными стонами и выдохнутыми друг другу в губы именами.
Он прислонил ее к стене прямо в прихожей. Ей пришлось обвить его бедра ногами и вцепиться в плечи. От него дурманяще пахло морем, опасностью и странствиями.
– Джози, – задыхаясь, жарко прошептал он, – мы должны остановиться! Иначе я возьму вас прямо здесь!
– Ричард, если вы этого не сделаете тотчас же – я вас убью! – И она почти с рычанием впилась в его губы, запутавшись пальцами в волосах.
Когда он обрел возможность дышать и говорить, то вздохнул и сказал:
– Мы же в доме ваших родителей! Не стоит забывать о приличиях! – вышло строго и даже несколько назидательно.
Джози взбесилась: обрушила на его голову град ударов, которые он, впрочем, сносил смиренно и даже с улыбкой. Она же вскричала:
– С каких это пор вас стали волновать приличия?!
Ричард перехватил ее запястья, осторожно сжал их, завел ей руки за голову, припечатав тем самым к стене, и проговорил ей в ушко почти зло:
– Да если бы я не думал о них, я бы на вас не женился.
– Вот как?! – взъярилась она, высвобождая руки и нежно обнимая его. – Словно у вас был иной шанс заполучить меня!
Он коварно и самодовольно ухмыльнулся, в глазах его полыхнуло синее пламя, отчего у нее голова пошла кругом.
– Я демон, Джози, – голос действовал гипнотически. – И, как все представители моего рода, в совершенстве владею искусством соблазнения. И поэтому, если бы захотел, – поцелуй обжег место за ушком, спустился ниже, исторг стон, – вы бы стали ползать за мной и умолять овладеть вами!
– О да! – прошептала она, не совсем соображая, о чем речь. Рассудок застилал туман сладострастия. Нега, разлившаяся по телу от его завораживающего голоса, напрочь отбивала желание думать. – Я умоляю! Пожалуйста… Оооо… божееее!..
Потом она порадовалась, что Ричард успел поставить магический щит, сделавший их невидимыми и неслышными: ей бы не хотелось выяснять степень порядочности слуг.
Пришла в себя она только в своей комнате, лежа в постели рядом с мужем. Они держались за руки, тесно переплетя пальцы, и время от времени обменивались поцелуями…
– Я пропустил Рождество, вы, наверное, обижаетесь на меня? – поинтересовался Ричард, поднося ее ладошку к губам и целуя пальчики.
– О, вы даже не представляете, как я зла на вас! Вы должны мне подарок, и притом грандиозный! – заявила она, приникнув к нему и устроившись на плече.
– Мне остается уповать на то, что заготовленный мною сюрприз придется вам по душе, – лукаво подмигнул он, за что получил ощутимый тычок от Джози.
Вечером в особняк съехались все Эддингтоны, прибыли друзья. И ужин прошел в теплой задушевной беседе, часто прерываемой задорным счастливым смехом, за который здесь никто никого не осуждал. По окончании трапезы леди Кэролайн села к роялю и сыграла куплеты довольно-таки фривольного содержания. Но все, несмотря на некоторое смущение и хихиканье, бросились радостно отплясывать под них, хотя мелодия и требовала выделывать такие па и кульбиты, что они выглядели бы неприличными, наблюдай за этой картиной кто-нибудь благоразумный. Но таковых не было, и поэтому можно было хохотать и дурачиться сколько душе угодно.
Чтобы несколько освежить рассудок и немного передохнуть, Ричард увлек Джози на балкон.
Шел снег, искрясь и переливаясь в лунном свете. И Джози, раскрасневшаяся, несколько растрепанная, в серебристом платье, казалась среди этого искрящегося кружения прекрасной фейри, случайно заглянувшей в мир людей. И чудилось – ветерок вот-вот подхватит ее и унесет в белоснежном вихре.
Ричард порывисто обнял ее и прошептал с каким-то странным после недавнего безудержного ликования отчаянием:
– Джози, не улетайте от меня!
Она взяла его ладонь и прижалась к ней щекой.
– Как я могу улететь, это же у вас, а не у меня есть крылья!
– И у вас тоже – вы ведь прилетали ко мне. Во сне, помните? И укрывали меня своими крыльями, ангел мой, – с нежностью и восторгом проговорил он, и глаза его сияли.
Джози обняла его за талию, уткнулась в грудь и проговорила:
– Вы у меня такой глупый и такой славный!
Он вздрогнул от этого слова.
Она испугалась:
– Я чем-то обидела вас?
– О нет, что вы! – поспешил успокоить он. – Просто так называла меня мама.
– Вы никогда о ней не рассказывали! – Джози даже слегка обиделась на такое недоверие.
– Я потерял ее очень рано, мне было всего три года. Она чем-то походила на вас. Хрупкая, большеглазая, с нежным голосом…
Странно, но печаль, звучавшая в его голосе, была столь светлой, что Джози не почувствовала жалости. Отнюдь – душу наполнило счастье из-за того, что она напоминала мужу самого дорогого человека. Это ощущение сделало их с Ричардом еще ближе друг другу.
– Я так устала, – жалобно проговорила она, – и мне холодно.
Ричард тут же подхватил ее на руки, укутывая объятьями. Поцеловал в завитки волос, обрамлявшие чистый лоб, и сказал виновато:
– Какой же я болван, не подумал, что на вас легкое платье! Идемте скорее в дом! – и уже в зале, опуская ее на пол под чуть завистливыми взглядами родственниц, проговорил: – Обидно было бы заболеть накануне путешествия в теплые края.
– Путешествие! – вскричала она, захлопав в ладоши и не обращая внимания на притихших и обратившихся в слух гостей. – Это же здорово! Так здорово! – И, подбежав к родным, стала по очереди обнимать их: – Мамочка! Папочка! Сара! Мэри! Мы едем в путешествие!
Женщины, растерявшись и не зная, как реагировать, поздравляли ее, а вот мужчины смотрели на все это более скептически.
Лорд Эддингтон, окинув зятя недовольным взглядом, сказал:
– Ричард, сын мой, вы полагаете, такое приключение уместно?! Я считал вас благоразумным человеком, способным понять, чем грозят нежной женщине дальние морские странствия!
Ричард слегка покраснел от такого укора, но глаза его сверкали обиженно и дерзко. Поклонившись, он ответил очень вежливо, хотя голос дрожал и прерывался:
– Простите меня, сэр, если это заявление взволновало вас. Поверьте, для меня безопасность Джози не менее важна, чем для вас. Судно, на котором мы отправимся в путь, принадлежит Ост-Индской компании, а это значит, оно вместительное и надежное.
Джози подбежала к нему, взяла под руку, прижалась и с вызовом посмотрела на семью.
– Я хочу ехать! – капризно сказала она, выделив «хочу». – И тем более с Ричардом я готова хоть на край света. И если вы попробуете нас остановить – разобижусь и никогда не прощу! Вот!
Она надменно вздернула прехорошенький носик и окинула всех недовольным взглядом.
Первым рассмеялся лорд Эддингтон, за ним Ричард, а потом уже все остальные: крошка Джози, сыплющая угрозами, представляла собой более чем комичное зрелище.
Джози жутко обиделась на всех. Губки задрожали, а в огромных глазах заблестели слезы. Она сжала кулачки и собиралась уже наброситься на родных с упреками, когда муж нежно обнял ее и, ничуть не смущаясь присутствующих, с восторгом проговорил:
– Вы просто восхитительны в гневе, ангел мой, – и вызывающе, но обворожительно улыбнулся.
Лорд Эддингтон, окинув пару теплым любящим взглядом, сказал:
– Ну что ж, если решение ваше взаимно, мне остается только благословить ваш поход.
– Да-да, – добавила леди Кэролайн. – У вас не было свадебного путешествия! Поезжайте, отдохните!
– А вы, Ричард, не волнуйтесь, – поддержал ее супруг, – я на самом деле доверяю вам, как самому себе. А возмутился скорее для проформы, чем на самом деле.
Мужчины обменялись дружескими рукопожатиями, и Торндайки засобирались домой: Джози едва держалась на ногах.
Оказавшись в карете и на коленях у Ричарда, она только теперь почувствовала себя по-настоящему счастливой и умиротворенной. Словно котенок, свернувшись в надежном кольце мужниных рук, она сладко заснула, и впервые за эти месяцы ей снились детство и смех.

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
Брать с собой только самое необходимое! Что может быть глупее этой фразы? Как, позвольте спросить, она выберет самое, если ей необходимо все? И чтобы значили эти ехидная улыбочка Ричарда и смешинки в глазах?!
Всю неделю, отведенную на сборы, Джози была сама не своя. Новизна всегда волновала ее, а тут – такое дальнее странствие! Она ведь пока что не выезжала никуда дальше Северного Уэльса. Было отчего забеспокоиться.
А тут еще Клодин заупрямилась и напрочь отказалась ехать, заявив, что ей не по возрасту такие авантюры. Пришлось срочно подыскивать новую горничную, которая согласилась бы отправиться в путешествие. Личную прислужницу Джози взялась выбирать сама, хотя никогда прежде ничем подобным не занималась. Ричард не возражал, но и не помогал. Джози выбрала самую странную из всех претенденток. Для женщины та была чересчур высокой, угловатой, с узким, неприятным лицом, отличающимся мелкими острыми чертами. Ее маленькие глазки, казалось, все время рыскали, что-то высматривая. Девушку звали Терезой.
Сначала Джози, занятая предотъездными хлопотами, не придала значения, что Тереза ходит за ней почти неотступно. Была у новой горничной и еще одна странность – она постоянно исчезала куда-то. Возвращалась запыхавшаяся и даже не всегда извинялась.
Вот и сейчас, когда Джози нужно было рассортировать белье, служанки рядом не оказалось. Миссис Торндайк схватила колокольчик и позвонила, вложив в это действо все свое негодование. Но никто не явился ни на первый, ни на второй призыв. Лишь на третий раз, грузно переваливаясь с ноги на ногу, прибежала Клодин.
– Звали, мэм? – сказала она, всем своим видом показывая, как относится к взбалмошности своей юной хозяйки.
– Звала, но только Терезу! – начала закипать Джози.
– А, ну ежели вам нужна Тереза, то стоит поспешить!
– Поспешить?! – колокольчик с грохотом отлетел в сторону. Джози уперла кулаки в свои округлые бедра. – Что бы это значило?!
– А то, мэм, что она уже, поди, капор надевает.
– Капор?!
– Да, мэм, или уже накидку…
Джози не дослушала ее, а, громко хлопнув дверью, вихрем ринулась вниз. Горничная и впрямь как ни в чем не бывало одевалась к выходу. Джози, возмущенная такой наглостью, даже не знала, с чего начать выговор: ей никогда не приходилось заниматься ведением дома. Она привыкла, что слуги всегда прибегали по первому зову и кидались выполнять любой ее каприз. И вот теперь она судорожно подбирала слова позлее. Может, сказать этой нахалке, что капор да еще с розанами – это жутко старомодно?!
Но выпалила она другое, притом это другое вышло у нее, к ее вящей досаде, скорее взвинченно, чем грозно:
– Тереза, потрудитесь-ка объяснить, куда это вы собрались без моего разрешения?!
Горничная с высоты своего роста глянула на нее снисходительно и ответила спокойно:
– Не кипятитесь вы так, сударыня, и не кричите на меня! Кричать будете ночью в спальне!
По мере того, как до Джози доходил смысл сказанного, ее накрывала плохо контролируемая ярость и заливала краска.
– Вы что, – сказала она наконец звенящим от гнева голосом, – шпионили за мной?!
– Да, – честно и беззастенчиво призналась та, – для этого я и была сюда направлена!
Джози опешила. Несколько минут она хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Потом, все-таки взяв себя в руки, проговорила:
– И кто же, позвольте спросить, вас направил сюда? Кто ваш наниматель?
– Нанимательницы, – поправила ее Тереза, наклоняясь и шнуруя башмаки, – ваши сестры.
– Мэри и Сара? – Джози пришлось схватиться за кованую зонтовницу, чтобы не упасть.
– Они самые, – подтвердила горничная и бросила обеспокоенный взгляд на напольные часы, что украшали холл, – и будут гневаться, если я опоздаю с докладом.
Джози тряхнула головой, пытаясь привести в порядок мысли и чувства, находившиеся сейчас в страшном смятении.
– Постойте! – удалось произнести ей. Она расслабила верхнюю пуговицу на воротнике своего дневного платья из тонкой шерсти терракотового оттенка. – Вы не просто подслушиваете, вы еще и сестрам моим пересказываете услышанное?! – Тереза кивнула. – Немыслимо! – Джози распирал праведный гнев. – А знаете что – я еду с вами! Подайте-ка мне манто, муфту и помогите одеться!
Через четверть часа обе дамы садились в экипаж. Собрание заговорщиц происходило у Мэри. Джози вся пылала: она никак не ожидала такой подлости от родных сестер!

Лондон, Найтсбридж, особняк Мэри Кэссилфон, 1878 год 
Мэри и Сара пили чай в гостиной. То была роскошно обставленная комната, обитая малахитово-зеленым шелком, украшенная тяжелыми бархатными портьерами, старинными гобеленами и картинами в позолоченных рамах. Джози поморщилась, с недавних пор она предпочитала лаконичную элегантность столь показной роскоши.
Мэри недавно исполнилось двадцать семь, и она была очаровательной полнушкой, а тридцатилетняя Сара пошла в мать и отличалась стройностью и идеальной осанкой. Сейчас обе были одеты в светлые дневные платья, сшитые по последней моде. Женщин столь поглотила их беседа, что они даже не заметили влетевшую, как метеор, сестру. Но та нервно топнула ножкой, привлекая их внимание.
Раскрасневшаяся с мороза, с выбившимися из прически темными локонами, обрамлявшими нежное безупречное личико, со сверкающими глазами, Джози выглядела богиней мести.
Сестры забеспокоились.
Мэри на правах хозяйки кинулась к ней.
– Ах, Джози! Как хорошо, что ты заехала! – она суетилась вокруг, помогая раздеться и тотчас же передавая одежду подоспевшему мажордому. Затем, взяв сестру за руки, подвела к столу. Тут ее заключила в объятия Сара, нежно расцеловав.
Но Джози была вовсе не настроена на нежности. Нахмурившись, она отодвинулась от обеих, села очень прямо и посмотрела строго.
– Может, вы соизволите – обе! – объяснить мне, как смогли додуматься подослать ко мне шпионку?!
Сара похлопала ее по руке:
– Малышка, не злись на нас. Ты нам совершенно ничего не рассказываешь о своей личной жизни! А между тем у тебя такой муж… – последнее слово она произнесла с придыханием и снова похлопала ее по руке.
– В голове не укладывается! – честно призналась Джози. – Неужели вы не могли просто вызвать меня на откровенный разговор?
– Джози, дорогая, – мягко улыбнулась Мэри, – мы не хотели тебя смущать. Но последняя ваша выходка, там, у родителей… Это было так романтично и чувственно… У нас просто не выходило из головы, как Ричард принес тебя на руках в зал…
– О да, он держал тебя одновременно нежно и сильно… – все тем же умильным тоном сказала Сара. – И мы тогда подумали: «А каков он в интимном плане? Так же любит тебя – страстно, но трепетно при этом?» Вот и подослали Терезу, чтобы она смотрела, слушала, а потом подробно пересказывала нам…
– Как вам не стыдно! Вы же взрослые замужние женщины! – воззвала к рассудительности сестер Джози.
– В том-то и дело, милая, – грустно проговорила Мэри, покачав головой. – Наша жизнь скучна и обыденна. И хотелось хоть одним глазком посмотреть на другую – яркую и полную событий.
Джози вздохнула. Она уже не злилась на них, напротив, даже пожалела. Ведь и вправду они обе – добропорядочные жены и матери. У них надежные степенные мужья (Джози вдруг подумала, что раньше она считала занудой своего Ричарда, и смущенно улыбнулась).
– Хорошо, – проговорила она, покраснев и потупившись, – если сегодня я отвечу на все ваши, даже самые бесцеремонные вопросы, то вы поклянетесь мне больше никогда так не делать? – и она посмотрела на них так серьезно, словно сама была старшей.
Сестры пообещали исправиться, налили чаю, наложили сладостей и устроили допрос.

Лондон, Хэмпстед, 1878 год 
– Ангел мой, где вы пропадали? – Едва переступив порог, она попала в объятия Ричарда. Ничего не ответив, она приподнялась на цыпочки, притянула его к себе, вынуждая наклониться, и поцеловала в губы. У поцелуя получился морозный свежий вкус. – Клодин сказала мне, что вы поспешно удалились куда-то с новой горничной… Кстати, где она? Я так волновался…
Он спешно избавлял ее от верхней одежды, хотя взгляд его красноречиво говорил, что он желает избавить ее от всяких покровов вообще.
Джози взглянула на него устало и чуть обиженно:
– Ах, Ричард, а я только решила перестать считать вас занудой, – уныло проговорила она.
– А вот и совершенно напрасно, – подмигнув ей, весело отозвался он, подхватывая на руки, – я тот еще зануда и побурчать люблю. Так где же вы были, ненаглядная моя?
Он нес ее вверх по лестнице. Она обняла его за шею и удобно склонила голову ему на плечо:
– Навещала сестриц и рассчитывала служанку.
– Вы, должно быть, совершенно вымотались. Вам просто необходим расслабляющий массаж, – констатировал он, ногой приоткрывая дверь в спальню.
– О нет, – возразила она после того, как ее осторожно водрузили на мягкую постель, – мне необходимо кое-что совсем другое, и вовсе не расслабляющее, – и вовлекла его в поцелуй, в душе радуясь, что не рассказала сестрам и сотой доли того, что происходило в ее супружеской спальне на самом деле. Это было слишком ее, и делить эти воспоминания она не собиралась ни с кем, кроме Ричарда…

Где-то в южных широтах, 1878 год 
Фрегат «Королева Виктория» несся по зеркальной глади океана. Небо над полными ветра белоснежными парусами было пронзительно-синим. Над мачтами реяли чайки, своими криками оповещая о близости земли. Солнце старалось вовсю, сияя своей ослепительной улыбкой и рождая радуги в брызгах за кормой.
И эта отменная погода, и идеальная поверхность воды, и само судно, всю дорогу двигавшееся фордевинд при, казалось бы, полном штиле, и скорость, позволявшая за считаные часы покрывать колоссальные расстояния, – все это было бы чудом, если бы капитан Эдвард Рэйли еще верил в чудеса. Но просоленному всеми океанскими ветрами морскому волку такие глупости не к лицу. Рэйли и сам придерживался такого мнения, пока его судно не зафрахтовал этот странный господин. Рэйли терпеть не мог всех этих бумажных червей, которые открывают новые земли, не высовывая носа из своих уютных кабинетов. Но незнакомец сразу же удивил его познаниями в навигации и умением пользоваться секстантом. А к концу путешествия и вовсе сделался в доску своим парнем, которому можно поручить и ставить паруса, и прокладывать фарватер, и доверить штурвал.
Рэйли, отлично знавший места, в которые направлялся его новый знакомец, с пеной у рта доказывал, что там в помине не существует никакого острова. Но когда атолл все-таки вынырнул перед ними, спорить больше не стал, полностью положившись на знания своего нанимателя.
Остров, как и ожидалось, имел вулканическое происхождение и уходил под воду с периодичностью раз в сорок лет. Тем удивительнее было обнаружить на нем жителей. Племя оказалось очень дружелюбным, охотно снабдило мореплавателей провизией, которой потом хватило едва ли не на весь обратный путь. А на прощание вождь попросил их поскорее вернуться и привезти белую богиню, а то остров скоро уйдет под воду, а они так и не увидят ту, чьим именем здесь полнилось все…
– Вы понимаете, о чем они говорят? – спросил тогда Рэйли Торндайка. Несложный местный диалект капитан освоил за несколько дней.
Его друг кивнул и ответил с улыбкой:
– Кажется, да.
А теперь, увидев его жену, Рэйли тоже понял: кому, как не столь обворожительной красавице, сыграть роль небожительницы. Рэйли, правда, не понимал, зачем этот спектакль самому Торндайку, который производил впечатление вполне разумного и рассудительного человека, но задавать вопросы личного характера не привык.
Сейчас супруги стояли на палубе, и Рэйли откровенно любовался ими. У него не было детей, но если бы судьба дала ему такой шанс, он бы с радостью согласился, чтобы его сын походил на Ричарда.

Джози и Ричард стояли на палубе. Он сказал ей, что скоро появится остров, и она ни за что не хотела пропустить этот момент. Сейчас на ней было ярко-красное платье из шелка и атласа, делавшее ее похожей на перевернутый цветок гибискуса. Несмотря на вызывающий цвет, наряд вовсе не был вульгарным, а, наоборот, гармонировал с ее утонченной внешностью, добавляя огня стальным глазам и меди – длинным волосам, что сейчас, будто плащ, окутывали ее фигурку.
Ричард одной рукой держался за поручни, другой – прикрывал зонтиком жену. Маленькая и воздушная, в таком положении она была надежно защищенной. Ее миниатюрность будила в его сердце щемящее чувство: ведь эта хрупкость говорила о крайней уязвимости и заставляла его постоянно переживать о том, как бы ненароком не причинить вред бесценному цветочку.
Сейчас Джози радовалась, как ребенок, всему: чайкам, солнечным бликам на поверхности воды, свежему ветерку, которому она, прикрыв глаза, подставляла личико.
– Джози, – проговорил он, и голос его прерывался от с трудом сдерживаемой нежности, – помните, я обещал вам розу ветров?
– Ну конечно же!.. – восторженно проговорила она. – Чтобы я вплела ее в волосы!
– Держите! – он сделал несколько пассов рукой, и между его пальцами загорелся красно-золотистый цветок-график.
– Ах! Какая красивая! – Джози тем не менее взяла ее с опаской, словно боясь обжечься. Но когда поняла, что ничего такого не случится, радостно воткнула себе за ушко. – Вот! Что скажете? – проговорила она, оборачиваясь к нему.
– Скажу, что не видел ничего прекраснее! – это было чистой правдой, и от восторга красотой жены он едва мог дышать.
Его излияния прервал впередсмотрящий, прокричав из своей корзины: «Земля! Земля! Прямо по курсу!»
Джози взвизгнула и запрыгала на месте.
– Это остров?! Это он?! Тот самый?! Вы открыли его для меня! – затараторила она, захлебываясь радостью.
– Да, и я дарю его вам. В качестве рождественского подарка! Пойдет?! – он лукаво прищурился. В этот момент налетел порыв ветра, и Ричард выпустил из рук зонтик, чтобы успеть обнять тонкий стан Джози – казалось, она так же легко упорхнет и понесется над переливающейся водной гладью в свою привычную среду – небесную синеву.
Джози радостно посмотрела на него.
– Как мы назовем мой остров?
– Островом Святой Жозефины.
– Но моего имени нет в святцах!
– Зато оно есть в сердце…
– Ах, Ричард! Вы такой чудесный! Я так рада быть вашей женой!
Она выпалила это не задумываясь, совершенно искренне, и волна нестерпимого счастья захлестнула его. Он глядел в ее прекрасные глаза, что светились сейчас чистой, воистину космической любовью, и ему мучительно хотелось жить…

Глава 26. Верю – завтра будет рассвет

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Ярость обожгла его. Как он мог так поступить с милой Мейв? Как язык повернулся наговорить ей таких гадостей?
Колдер сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Негодовал он на себя. А вот Мейв… Она не злилась, не кричала… Просто стояла, прижав руки к груди, и дышала, словно выброшенная на берег рыба. Щеки ее пылали, а в глазах светилась обида.
– Значит, ты полагаешь, что я не могу любить тебя, потому что ты – чудовище? – тихо, но строго сказала она, не глядя на него. – Выходит, мои чувства к тебе – блажь и выдумка? И вообще, я зря вышла за тебя замуж?
– Прости… – сдавленно пробормотал он. На что-то более вразумительное его сейчас не хватало.
Мифэнви бросила на него взгляд: так смотрит учительница на расшалившегося, но способного ученика – с затаенной печалью:
– Не прощу, особенно если не попытаешься сейчас упасть на колени и не объяснишь, в чем дело!
Он горько вздохнул: сейчас она – старше и более разумна. Мифэнви подошла, обняла за талию, прижалась к груди. Откуда в ней, настолько хрупкой, что, кажется, можно сломать одним неловким движением, такая сила?
Ее голос был тих и похож на легкий шелест ветра, играющего осенней листвой, но уверенный и спокойный.
– Если уж речь зашла о монстрах… – сказала она, – то чем я в этом плане лучше тебя? Это с точки зрения Садовника я – свет. Но обычный человек, узнай он правду обо мне, счел бы меня чудовищем. Потому что страшно – это не обязательно выглядеть как монстр: с когтями, зубами, крыльями. Страшит то, что непонятно и неизвестно. Уверена, в Средние века меня непременно сожгли бы на костре.
Колдер грустно улыбнулся, приподнял ее личико, заглянул в сияющие глаза:
– За что мне такое счастье, Незабудка? – он нежно провел рукой по ее щеке.
– Видимо, заслужил, мой Смотритель Сада, – она прикрыла глаза и, обхватив его руку своими маленькими ладошками, прижалась к ней щекой. – А теперь расскажи, что на самом деле тебя беспокоит? Хотя… я почти знаю ответ – тебе нужна моя кровь, верно?
Колдер горестно усмехнулся.
– Звучит ужасно… – невеселым тоном констатировал он. – Наверное, поэтому в ордене кровь Цветка назвали Нектаром. Получается более невинно… Преступники всегда стараются прикрыть свои злодеяния эвфемизмами.
– Колдер, если тебе это нужно – я готова, – проговорила она, не подняв глаз и судорожно сглотнув. При этом обнажая и подставляя шею.
Он сильнее прижал ее к себе, запутался пальцами в волосах, которые сейчас в отблесках свечей, расставленных по всей их спальне, пламенели медью.
– Я не готов, – тихо сказал он, наклоняясь и целуя ее в чистый лоб. – И никогда не буду. Пусть лучше Жажда сведет меня с ума. Хотя, если честно, эти два месяца были для меня сущим адом. Ведь твой Аромат так манящ и ярок.
– Зачем ты пытаешься переделать свою суть? Зачем мучишь себя? – Сейчас голос ее звенел, полнясь печалью и заботой. – Ты мне дорог таким, как есть. Я никогда не хотела изменить тебя. Не меняйся и ты – я не хочу однажды проснуться рядом с незнакомцем!
Теперь Колдер поднял ее, заставив схватиться за плечи, и впился в губы жадным и каким-то безнадежным поцелуем. Ненависть к себе и восхищение ею затмевали разум.
Мейв ответила ему нежно – будто теплый ветерок коснулся его израненной души.
Он не выпустил ее из объятий. Отнес к кровати, над которой по-прежнему колыхался звездчатый полог, уложил, осторожно вжимая запястья в подушку. Осыпал поцелуями лицо, шею, плечи. Прикусил через ткань пеньюара сосок, вызвав всхлип.
И отстранился, чтобы полюбоваться ею – своей золотой сбывшейся мечтой.
– Мейв, любимая, – хрипло проговорил он, – я изменился в тот день, когда ты – светлая и невероятная – переступила порог моего унылого замка… Ты показала мне красоту, и я не хочу в уродство и унылую серость.
– Послушай, – припомнила она, наморщив лоб и глядя на него снизу, – ты же говорил, что Садовник имеет право раз в год пить Нектар. Так почему же ты избегаешь этого – ведь в этом нет ничего предосудительного?
Ему было неприятно рассказывать ей о мерзкой сущности Садовников, но еще более он не желал вызывать сострадание к себе и подобным.
– Ну же… – подбодрила она, поднимаясь и обнимая его.
– Ни один Садовник не может остановиться, начав вкушать Нектар своего Цветка. Пьет до тех пор, пока не осушит до капли…
Колдер замолк, почувствовав, как жена в его объятиях похолодела.
– И что же? – дрожащим голоском спросила она. – Что же потом случается с Садовником?
– Потом, – сказал он совсем уж тихо и понуро, – наступает осознание содеянного. И если добавить к этому, что каждый Садовник просто обожает свой Цветок, – можно представить, какие чувства обуревают его.
Мифэнви покачала головой. Ее глаза были широко распахнуты, и в них плескался ужас.
– Нельзя… – едва слышно произнесла она, – нельзя представить такую боль! Но разве невозможно остановить Садовника? Не позволить ему… опустошить Цветок?
– Нет, Корневые Постулаты гласят, что он должен это сделать сам. Считается, что если в его сердце есть любовь, – значит, сможет. А не смог – любовь была ненастоящей. Обычно те, кто вкусил Нектар, сходят с ума от горя, вины и ненависти к себе. Темные чувства разрушают, подкашивают нас. Лишенные света Цветка, мы, ослепшие и оглохшие, блуждаем в кромешной тьме… И некоторые заходят в этом так далеко, что их приходится сначала изолировать от общества, а потом и устранять физически…
Мифэнви сжала кулачки:
– Чем больше я узнаю об ордене, тем сильнее его ненавижу…
– Не надо, любимая. – Он приник к ее губам, как к живительному источнику, и добавил, с неохотой прерываясь: – Ненависть тебе не идет…
Она прильнула к нему, будто желая слиться, прорасти… И им стало не до разговоров.

Мадам Мишо радовалась. Истинную Цветочницу распознать сложно, пожалуй, даже Мастер-Дракон не раскусил бы ее быстро. А уж этим мальчишкам и подавно не разгадать.
А значит, в ее корзинке скоро окажутся прекраснейшие Цветы – Незабудка, Гибискус, Орхидея и, если хорошо постарается, Дурман… А она будет стараться. Не зря же отец Дементий возложил на нее такие обязательства. Она не подведет своего благодетеля.
Француженка улыбнулась своим мыслям и, раскрыв небольшую коробочку, взяла с красной бархатной подстилки серебряный колокольчик. Не устояла перед искушением: поднесла к уху, качнула.
Дин-дон… Дин-дон… 
Улыбка Цветочницы стала еще шире и коварнее.

Латоя сидела в постели, обхватив голову. Глаза щипало, как от едкого дыма. В голове звенело… Нет, прислушалась, словно сквозь туман доносился звук колокольчика… Здесь? Колокольчик?
Она откинулась на подушки и уставилась в потолок: жалко, что Вардис покинул их. Ей было что ему рассказать. Последнее время ее мучили видения. Хотя назвать то, что творилось с ней, как-то определенно она, пожалуй бы, не решилась.
Словно сквозь дымку являлись полузабытые-полустертые образы…
Красавица графиня, великан с грустными глазами… Они что-то говорили, куда-то манили… И еще там, в этом зыбком иллюзорном мире, тоже звенел колокол – то ли поминальный, то ли венчальный. Там было темно и кто-то шептал молитвы…
Голоса в голове – Латоя знала, что это плохо. Но особо плохо ей не было. Скорее, странно оттого, что прошлое и новое навалились на нее.
О ней будто забыли. Все обитатели замка погрузились в распутывание интриг, и до нее им не было дела. Впрочем, заботы новоиспеченных родственников ее тоже мало волновали, даже несмотря на то, что она сама была вовлечена в этот Заговор масок, как окрестила происходящее Мейв. Когда ей, Латое, придет время действовать – уж не сомневайтесь: она выступит вперед, к самой рампе, и потеснит всех своей игрой… А сейчас она будет ждать. А ждать лучше затаившись.
В эти дни лучшей ее подругой стала мадам Мишо: ее не интересовали тайны, зато интересовали наряды. И тут, в лице Латои, она встречала полную поддержку и понимание. Что ж, в совершенстве выучиться искусству обольщать – а правильный выбор одежды здесь едва ли не на первом месте – никогда не лишне.
Латоя улыбнулась, приложила руку к груди и восстановила дыхание, как учил рыжий доктор. Колокольчик затих, и на нее снизошло спокойствие, сулившее негу и глубокий сон. И, прежде чем соскользнуть в его сладостные объятия, она вдруг подумала, что глаза у того мужчины были красивыми и, кажется, карими. И она была бы совсем не против проверить это наяву.

Замок Берри-Поерой близ Тотнеса, Девон, 1878 год 
Тяжелые шаги гулким эхом раздавались под сводами старинного замка. Воздух здесь был затхлым. Со стен занавесями свешивалась паутина. Под потолком покачивались летучие мыши. Тишина царила такая, что казалась густой и осязаемой, хоть режь ножом. И даже Белая леди с Синей дамой – единственные, правда, бесплотные жительницы этих величественных руин – куда-то спрятались, словно подтверждая байку о том, что призраки боятся людей.
А жаль, ибо их внезапный ночной гость стоил внимания. Он был коренаст и кряжист, будто старый дуб. Лицо его скрывала маска, зловеще поблескивающая в неверном свете луны, с любопытством заглядывавшей во все щели и выщербины. До самого пола алой лавой струился плащ. Однако, несмотря на свое царственное убранство, любитель древностей ощутимо нервничал и мерил зал, в прежние времена служивший тронным, широкими шагами, которые и порождали эхо.
Но самый яркий свет бил из высокого стрельчатого окна: казалось, луна намеревалась через это отверстие затопить своим сиянием весь замок. Косые лунные лучи выпукло очерчивали постамент, расположенный посреди залы и напоминавший каменное ложе… На такое обычно кладут юных дев, дабы принести их в жертву.
Так же подумал и этот человек, на мгновение приостанавливая свое, подобное маятнику, движение… Те, кого он столь нетерпеливо ждал, опаздывали, и это несказанно злило его.
Наконец пространство вокруг завибрировало сиреневатыми всполохами, и из этой зыбкой завесы стали появляться люди. Первыми оказались двое: высокий темноволосый мужчина, который нежно прижимал к себе тоненькую, как тростинка, женщину. В свете луны ее волосы приобрели необычный оттенок рыжего перламутра, ниспадая до осиной талии и сияющим ореолом окружая нежное личико. Человек в маске невольно залюбовался ею, отметив себе, что слухи о внешности юной хозяйки Глоум-Хилла отнюдь не преувеличены.
Однако ее сопровождающий был явно не рад такому вниманию к своей спутнице и смерил любителя маскарада недовольным и даже злым взглядом. Тот и представить себе прежде не мог, что черные глаза умеют быть настолько холодными… И неизвестно, чем бы закончилась эта дуэль взглядов, если бы позади пары не раздался шум, а потом из сиреневого марева не вылетел бы прямо в полосу лунного света, неприлично чертыхаясь, рыжеволосый молодой человек в светлом клетчатом костюме. Мало кто признал бы в нем сейчас гордого герцога Брайджерри. Но этот малый, сухо кивнув присутствующим, встав с колен и отряхнув брюки, стал неотрывно смотреть на трепещущий и мерцающий вход в пространственный коридор. И когда оттуда наконец показались последние участники будущего действа, а именно Гастон Ленуа, левитировавший перед собой безжизненную девушку, тотчас же вскочил и направился к ним. Подхватил на руки покоившееся на воздухе тело и понес к тому самому каменному ложу, что ранее с таким тщанием вымыла своим светом луна.
Ленуа оглядел собравшихся, потер руки и проговорил радостным, возбужденным голосом:
– Друзья мои, вам не кажется, что пора бы уже завершить начатое?!
Хотя друзей у него здесь не было.

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год, двумя часами ранее 
После жарких ласк Колдер привлек Мейв к себе и буквально провалился в сон. Он видел все будто со стороны в свете факела. Вокруг – клубилась тьма, казалось, мохнатая и живая, она тянула к невольному актеру свои лапы. Тот, кого выделял свет, тоже был Темным. За спиной его трепетали горящие черные крылья. Бледное лицо склонялось к… тонкой шейке молодой женщины, лежащей в его объятиях. Ее длинные волосы расплавленной лавой стекались на пол, а нежная кожа слегка светилась… Но привлекло не это, а занятие, поглотившее крылатого… Он жадными глотками пил кровь рыжеволосой…
О, какой восхитительный аромат! Какой упоительный вкус! Настоящий божественный Нектар! Еще! Еще! Не напиться!
Вдруг тело в руках начало биться – ее одурманенный организм все же цеплялся за жизнь. Пришлось крепче сжать, чтобы сделать еще несколько глубоких глотков… И вот женщина перестала сопротивляться, обмякла и похолодела… И тут – только тут! – крылатый смог остановиться. И в следующую минуту взглянул на произошедшее уже человеческими глазами…
– Нет! – осознание содеянного пронзило насквозь. – Нет! Пожалуйста, пожалуйста… Только не умирай! Господи, умоляю, забери мою жизнь, только верни ее… Пожалуйста! Обещаю, я даже не приближусь к ней! Только пусть живет! Пусть цветет! Господи, прошу!..
Колдер со стоном распахнул глаза. Сердце колотилось так, словно намеревалось пробить грудную клетку… Воздуха не хватало. Липкий страх капельками ледяного пота стекал по позвоночнику… Несколько секунд он не решался бросить взгляд в сторону жены. Сон был таким реалистичным. Вкус. Запах. Неужели…
Он еще раз глубоко вздохнул и наконец посмотрел на Мифэнви. Она спокойно спала, ее маленькая грудь мерно вздымалась, а на манящих губах играла легкая улыбка.
Благодарю тебя, Господи, если Тебе нужна благодарность презренного демона! 
Колдер сполз с кровати, подошел к окну и уперся пылающим лбом в холодное стекло. Он не знал, сколько простоял так, до того, как ее нежные руки обняли его со спины. Ее соски затвердели (в спальне, когда затухал камин, становилось ощутимо прохладно), и это возбуждало.
Он обернулся, заключил ее в объятия. Она подняла личико, глаза ее сверкали в ярких отблесках луны.
– Тебе приснилось, что ты пьешь меня?
Он только кивнул.
– Не волнуйся, любимый, однажды мы…
– О, Мейв, ты назвала меня «любимым»? – Голос его дрожал и прерывался от переполняющих эмоций…
– А как же иначе? – удивилась она. – Я же люблю тебя…
– Ты же босиком! Простудишься! – он подхватил ее на руки и понес на кровать.
Уложил и аккуратно, опираясь на руки, опустился сверху.
– Светлая моя! Ясная! Незабудка ненаглядная!
Он осыпал поцелуями, чуть сумасшедшими и горячими, каждый дюйм ее хрупкого тела. Она подавалась навстречу и тихонько охала. Ласки становились все жарче и опускались все ниже. Когда же он добрался до самого заветного и самого сладенького местечка, приникнув к нему, как истомленный жаждой путник, она всхлипнула и заметалась по подушкам… Она бормотала что-то нечленораздельное, судорожно сжимала простыни, приподымала бедра, чтобы его язык мог проникнуть в сладостные сокровенные недра… Когда она уже была в шаге от того, чтобы рухнуть в бездну наслаждения, он остановился и резко вошел в нее. Она вскрикнула, схватившись руками за изголовье кровати и обвивая его бедра ногами. Теперь – никаких поцелуев, никакой нежности. Он двигался яростно и мощно, заставляя содрогаться, исторгая рыдания…
– Сильнее, пожалуйста… – прошептала она, и он согнул ее ноги в коленях, погружаясь еще глубже, ускоряя темп.
Это было дико и неистово. Он брал ее жестко и беспощадно, желая утолить свою почти болезненную жажду. Она отдавалась полностью, теснее прижимаясь к нему, будто желала прорасти.
К пику наслаждения они пришли вместе и вместе унеслись в сверкающую пропасть.
Когда дыхание выровнялось и вернулась способность говорить, Колдер поднес ее тонкую ладонь к губам, галантно поцеловал и прошептал еще хриплым от недавней страсти голосом:
– Спасибо!
Мифэнви нежно улыбнулась, откинула перечеркнувшую лицо рыжую прядь и, приподнявшись, легко поцеловала в губы, а потом тихонько пожурила:
– Глупый! Никогда не благодари за любовь!
Часы в гардеробной, что примыкала к спальне, гулко пробили полночь, заставив их обоих вздрогнуть. Колдер привлек ее к себе и проговорил на ушко:
– Ты готова?
– Конечно.
– Тогда оденем друг друга, чтобы не беспокоить слуг…

Замок Берри-Померой близ Тотнеса, Девон, 1878 год 
Это воспоминание, словно перед смертью, пронеслось в голове Колдера. И в душу заполз страх: а что, если использование магии негативно отразится на Мейв? Она же, почувствовав волнение мужа, полуобернулась к нему, подарив улыбку, и пожала руку.
Его смелая, чуткая, мудрая Незабудка. Сердце заныло от щемящей нежности. И стало досадно на себя, что втянул ее во все это… Но времени на самобичевание не было. Вардис уже устроил девушку, что весьма любопытным образом доставил сюда Ленуа, на каменном постаменте так, что она оказалась распятой.
Мифэнви высвободилась из объятий Колдера и, подойдя к импровизированному ложу, заключила тело девушки в светящийся кокон. Колдер достал из кармана флакончик с зельем и, обойдя этот пьедестал по часовой стрелке, пролил жидкость на пол. И только теперь, благодаря заполнившимся бороздкам, стали заметны начертанные вокруг руны.
Затем вперед выступил человек в маске. Он простер над девушкой руки и стал чуть нараспев плести слова заклинания.
Гастон Ленуа материализовал Сверкающую Скрижаль и, как и полагается Созерцателю, приступил к фиксации происходящего. Колдер и Мифэнви предусмотрительно отошли и стояли взявшись за руки.
Герцог Брайджерри прислонился к стене и нервно кусал губы.
Какое-то время ничего не происходило, только потоки энергии, движимые словами Мастера-Дракона, потрескивали и роились вокруг постамента. Но вот девушка, прикованная к ложу, глубоко вздохнула и дернулась, должно быть, желая перевернуться в более удобную позу.
– Свершилось! Аромат вернулся! – радостно констатировал Ленуа, бросаясь к своей воспитаннице. – Фелисите! Фелисите! Девочка моя!
– Успокойся, Гастон, – Колдер положил ему руку на плечо. – Теперь с ней все будет хорошо. Она просто некоторое время поспит…
– Да-да, конечно… – закивал Ленуа, сглатывая слезы.
Вардис и Мифэнви тем временем освободили девушку от пут, и доктор сказал:
– Господа маги, теперь Дурман переходит в мою компетенцию, и будет лучше, если, очнувшись, она окажется рядом с медиком, который сможет позаботиться о ее душевном и физическом состоянии.
Все охотно согласились с ним. Собственно, Вардис нужен был на обряде лишь для того, чтобы в случае неудачи попытаться спасти Цветок. Поэтому теперь ему поставили пространственный коридор, в который он и поспешил ступить, прижимая к себе Фелисите.
Когда доктор исчез, Мастер-Дракон выразительно посмотрел на чету Грэнвилл и на Ленуа.
– Я выполнил свои обязательства, теперь вы, будьте добры, выполните свои, – проговорил он наконец. – Отдайте мне Ключ. – Тон его был надменным и не подразумевал возражений.
Колдер наклонился к Мифэнви и произнес:
– Прости, дорогая, ты ведь знаешь, мне придется причинить тебе боль… – И, судя по выражению его лица, что внезапно сделалось еще бледнее обычного, слова эти причиняли боль ему самому.
Она пожала ему руку и сказала тихо:
– Делай что должен, и будь что будет.
Заклинанием ее оторвало от пола, тело приняло почти вертикальное положение, руки безвольно повисли вниз. Колдер наклонился, приник к ее губам и резко пронзил ее грудь ладонью. Мифэнви выгнулась дугой, глаза ее широко распахнулись. Он пил ее крики, вытаскивая из ее тела предмет, по форме напоминающий ключ нотного стана. Ленуа и Мастер-Дракон завороженно следили за происходящим. Только Смотритель Сада, сотворив редчайшее заклинание, мог извлечь из тела Цветка Ключ от Корневых Постулатов – ту самую Первовибрацию, из которой в незапамятные времена родилась вселенная. Но одного заклинания было мало – для того чтобы все получилось, должно было совпасть множество составляющих: определенная ночь в году, свет луны, падающий сверху и еще масса других признаков. Да и к тому же процесс извлечения был крайне болезненным и не каждый Цветок его выдерживал.
Наконец Ключ явился на свет, Ленуа забрал его у Колдера и торжественно, с почтительным поклоном, передал Мастеру-Дракону. Правда, Колдеру в этот момент было все равно, потому что Мифэнви, как в его кошмаре, холодела и уходила от него. Глаза ее закрылись, а дыхание, казалось, совсем прервалось. Его сердце замерло, он крепко прижал к себе жену, осознавая, что если она сейчас не очнется, он…
– Глупый… – голос тихий, как дуновение ветерка. Улыбка не совсем удалась, а тоненькие пальчики, потянувшиеся к его щеке, дрожали. Он перехватил ладошку и, поцеловав ее, сказал:
– Если так пойдет и дальше, ты сделаешь меня самым набожным демоном на земле!
Идиллию разрушил холодный голос Мастера-Дракона:
– Избавьте меня от этих телячьих нежностей и не надейтесь на благодарность – Ключ давно уже следовало отдать мне.
И тут пространство завибрировало, являя нового участника этой ночной мистерии. Им оказался мужчина высокого роста и массивного телосложения с неприятным, грубым лицом.
– А я-то всегда считал, что Ключи должен хранить Привратник, а не какой-то самозванец! – прогрохотал он и, обернувшись к Колдеру, стоявшему на коленях и удерживавшему в объятиях рыжеволосую молодую женщину, бросил: – Спасибо, что предупредил!
– Не нужно благодарностей, верни себе то, что твое по праву.
– С большим удовольствием! – ухмыльнулся Привратник, одним движением, судя по всему даже не совсем магическим, впечатывая носителя пурпурной мантии в стену. – Что-то ты какой-то непафосный! – хмыкнул он, срывая с того, скованного магическими наручниками, маску и представляя миру перекошенное от злобы лицо Уильяма Эрмиджа.
Впрочем, это открытие никого не удивило – они уже знали, кто скрывается за личиной главы ордена. Удивила его реакция.
– Гарфилд! – вскричал он. – Ты должен меня выслушать! Ведь все это я затеял ради тебя!
Привратник побледнел от гнева.
– Как ты смеешь, мразь, называть меня по имени и нести подобный бред после того, как столь бесцеремонно предал доверие моего отца и своими выходками втоптал в грязь его доброе имя. Если бы не Старейшины, я бы уже давно порвал тебя в клочья, ублюдок. Но ты попался на горяченьком, теперь тебе не отвертеться: за посягательство на Корневые Постулаты – смертная казнь!
– Гарфилд, ты должен знать! Да что там, пусть все знают! Адам Айронсайд, Мастер-Дракон ордена Садовников, – не твой отец!
Привратник расхохотался. Грэнвиллы ошарашенно переглянулись. Ленуа отошел в тень.
– Ничего глупее тебе в голову не пришло?! Если бы это было так, как ты говоришь, мне давно бы уже кто-нибудь сказал! Такие тайны – шило в мешке: обязательно высунутся и кольнут.
– Да, только в том случае, если приказ о молчании не исходил из уст самого Мастера-Дракона!
– Бред! – упрямо мотнул головой Гарфилд. – Зачем ему все это?
– Чтобы его собственный сын ничего не заподозрил.
– Его сын?
– Да. Его настоящий сын – Ричард Торндайк.
– Этого не может быть! Зачем бы он стал подписывать смертный приговор своему сыну? У меня в голове не укладывается, – он опустился на пол рядом с арестованным и сжал руками виски.
– Вот именно, – вклинился в беседу Колдер, все еще не выпускавший из объятий Мифэнви. – Что-то у вас, сэр, концы с концами не сходятся.
– Не верите мне, спросите Созерцателя… Ну же, Ленуа, скажи им…
– Лучше покажу, – ответил тот. И, призвав Сверкающую Скрижаль, стал быстро пролистывать ее страницы, пока перед глазами присутствующих не всплыла огненная цифра – 1848. А потом замелькали картинки, ожили звуки, унося в события прошлого…

Глава 27. Часы моего сердца пробили любовь

Остров Святой Жозефины в южных широтах, 1878 год 
Фрегат причалил, и матросы сбросили трап. На берегу уже сгрудились аборигены. Они держали в руках корзины, наполненные экзотическими фруктами, гирлянды из ярких, дурманяще пахнущих цветов, ракушечные бусы. Все это были дары, которые дикари принесли своей «белой богине». Туземцы суетились и гомонили.
– Чего они хотят? – спросила Джози, сжимая ладонь Ричарда. Эти люди, почти нагие, с раскрашенными лицами, пугали ее, и она сильнее прижималась к мужу.
– Удивительно, – проговорил Ричард с лукавой усмешкой, – но их желание совпадает с моим.
С этими словами он подхватил Джози на руки. Она не ожидала этого, потому чуть испуганно ахнула и обхватила его за шею. Ричард ступил на трап и стал спускаться вниз. Джози уже расслабилась, склонила ему голову на плечо и млела от упоительного сочетания силы и нежности. Однако, когда они достигли земли, заерзала: ей не терпелось пуститься на изучение острова имени себя.
– Поставьте меня уже! – капризно потребовала она, но Ричард в ответ лишь покачал головой.
– Я не могу, – не желая быть услышанным командой, которая внимательно наблюдала за ними, шепотом сказал он. – Аборигены требуют, чтобы раб-носильщик отнес богиню в Высокий Дом!
– Я не богиня, а вы не мой раб! – возмутилась Джози.
– Да неужели? И как давно, ангел мой, вы пришли к такому выводу? – с ехидцей осведомился Ричард. В глазах его, как обычно в таких случаях, плясали бесенята.
Джози заворчала и процедила сквозь зубы:
– Нет! Я точно убью вас!
– Обязательно, любовь моя, – тут же отозвался Ричард. – Почту за честь умереть от вашей прелестной ручки!
Джози глубоко вздохнула, чтобы хоть как-то успокоиться и унять ярость, и, оглянувшись по сторонам, решила сменить гнев на милость: ведь от картины, открывавшейся ее взору, захватывало дух. Растительность поражала тучной зеленью. То там, то здесь среди сочной яркой листвы выглядывали цветы самых невообразимых форм и оттенков. Порхали птицы с пестрым оперением. Воздух наполняли дивные ароматы. Джози казалось, что она попала в самый эдемский сад, нетронутый со времен сотворения мира. И глаза ее сияли детским восторгом.
– Ах, Ричард! Как же здесь красиво! – от переполнявших ее чувств она принялась осыпать мужа поцелуями. Но тут аборигены, сопровождавшие путешественников песнями и танцами, заволновались и зашикали на парочку. – Ну чего еще им нужно? – обиженно проканючила Джози, вынужденная прервать поцелуй.
– Любовь моя, – тихо, заговорщицки произнес Ричард, – они говорят, что богиня не должна целовать своего раба. Он должен это сначала заслужить.
Джози рассерженно фыркнула и заявила:
– Так скажите им, что вы заслужили!
– Милая, нам лучше не злить их, поэтому стоит следовать их традициям. Подумайте хотя бы о благородных матросах, что идут с нами. Кто знает, чем обернется ваше упрямство?
Джози недовольно хмыкнула.
– Вообще-то я сейчас не могу думать ни о ком, кроме вас, Ричард, – сказала она, удобнее умащиваясь в его объятиях, – но если нужно, подумаю и о других.
И почувствовала, как по телу пробежала волна удовольствия от счастья, заполнившего его взгляд. Интересно, подумалось ей, а догадывается ли Ричард о том, насколько он красив в такие моменты?
Туземцы успокоились и вновь заколотили в бубны, затягивая грубую гортанную песнь. Приплясывая, они двинулись дальше, вглубь леса, и вся процессия направилась за ними.
– Скоро там этот Высокий Дом? – нетерпеливо поинтересовалась Джози.
– Почему это вас беспокоит? – поинтересовался Ричард.
– Ну… вы же, наверное, устали тащить меня! – ничтоже сумняшеся, выдала она.
Ричард недобро сощурился.
– Тащить? – обиделся он. – Тащить, любовь моя, значило бы волочь вас через силу, с натугой. Вы же очень легкая, и я могу носить вас на руках весь день без устали, – и, приблизив губы к ее ушку, он проговорил: – И это доставляет мне колоссальное удовольствие. Ощущать в своих объятиях ваше бесподобное тело – сущее блаженство. Ведь вы вся – соблазн и желание.
Эти слова вызвали сладостную истому, Джози захотелось выгнуться и застонать. Внизу живота пульсировало, дыхание сбилось, а перед глазами все плыло. Однако она все же заметила самодовольную, истинно дьявольскую ухмылку, искривившую красивые губы Ричарда.
– Как же я вас ненавижу! – с жаром сказала она.
Но, вместо того чтобы расстроиться, он почему-то просиял.
Тропинка круто свернула вбок, и взглядам путников предстало селение. Сложно было вообразить более райский уголок, наполненный мирным трудом, радостными песнями и детским смехом. Казалось, такие понятия, как уныние и серость, неизвестны местным обитателям. Настолько все было проникнуто ликованием и довольством жизнью.
В конце улицы, единственной в этой деревушке, высилось здание, которое полностью оправдывало свое название: ни одного дома выше его не было.
Тут вперед выступил человек, в котором Джози безошибочно угадала вождя, – кричащий головной убор из перьев не оставлял сомнений, что перед ними значимая личность.
Он что-то затараторил, помогая себе жестами. Ричард бросил тревожный взгляд на матросов, сопровождавших их.
– Великий вождь Тумагонрт требует, чтобы мы разделились, потому что в Высокий Дом могут войти только богиня, ее раб и жрицы-прислужницы, – перевел Ричард тираду туземца.
Матросы сникли, в Ричарде, который понимал местный диалект, они видели некую опору. Несмотря на то что эти парни были прожженными морскими волками, им не очень-то хотелось влезать в конфликты с местным населением, которое, ходили слухи, пробавляется каннибализмом. Но тут вмешалась Джози:
– Не расстраивайтесь, ребята, – вещать из объятий мужа было странно, но ее это нисколечко не смущало, – пока я здесь богиня, никто не причинит вам вреда, иначе этим пернатым, – она ткнула пальчиком в вождя, – предстоит узнать, что такое гнев Божий!
Моряки воспряли духом и рассмеялись. Они-то отлично знали, что маленькая леди не шутит: за время путешествия им довелось столкнуться со вспышками ее крайнего недовольства. Пострадавшими были все.
Поэтому они, поклонившись, отступили, пропуская вперед Ричарда с его драгоценной ношей. Джози через плечо мужа одарила их воистину королевской улыбкой.
Они вошли в деревню, и аборигены, завидев их, бросали свои дела и провожали свою богиню славословиями – протяжными и заунывными, но при этом странно торжественными…
– О чем они поют? – спросила притихшая Джози: поклонение и ликование ввергали в растерянность.
– О прекрасной богине, что ступила на эту землю, дабы очистить ее своим сиянием… – прошептал ей на ушко Ричард. И его жаркое дыхание, касавшееся ее нежной кожи, посылало по телу волны сладостного томления.
– И вы, похоже, с ними согласны? – Она отчаянно вцепилась в его плечи, потому что не могла отделаться от ощущения, что падает в бездну.
– Целиком и полностью, – лукаво улыбнулся Ричард, сильнее прижимая ее к себе.
И вот они миновали улицу и пересекли порог Высокого Дома. Здесь их ждали коленопреклоненные жрицы, и Джози только теперь поняла, что эти люди не играют, они и вправду почитают ее как божество.
Ричард осторожно опустил Джози, и она, расправив складки платья, потребовала от девушек встать и посмотреть на нее. Муж перевел ее слова и их ответ: они не смели, ибо красота богини может выжечь им глаза.
– Ну какие же глупышки! – вскричала разобиженная Джози. – Меня видела вся улица – никому не выжгло!
– Джози, они таким образом делают вам комплимент. Это значит, что ваша красота столь ослепительна, что простому смертному невозможно созерцать ее.
Джози зарделась: похвала была очень приятна. Но все же она не хотела разговаривать со спинами прислужниц.
– Скажите, что, если они не встанут сейчас же, я обижусь и уеду с этого острова! – Она уперла кулачки в бока и топнула ножкой.
– Вы очень жестоки, любовь моя! – проговорил Ричард, глядя на нее с искренним восторгом, и довел ее слова до служанок.
Девушки встали, сбились в стайку и зашептались между собой. Потом одна, самая юная и красивая, выступила вперед и произнесла на вполне даже сносном английском:
– Этот мужчина, – она указала на Ричарда, – должен уйти. Мы собираемся обнажить богиню и омыть ее. Смертным мужчинам нельзя видеть омовение богини.
Ошарашенная Джози уставилась на них во все глаза, потом перевела взгляд на мужа. Тот едва удерживался от того, чтобы не расхохотаться. Но, перехватив ее взгляд, тотчас же посерьезнел, будто говоря: «Подыграй мне».
И она нехотя включилась в игру:
– Раб, разве ты не слышал! Покинь помещение!
Ричард почтенно раскланялся, пряча улыбку, и исчез за дверью.
Девушка-прислужница проводила его взглядом, а потом обратилась к Джози:
– Этот мужчина дорог богине и она не хочет расставаться с ним ни на миг?
– Ты очень проницательна! – похвалила ее Джози. – Он – мой муж!
– О, богиня – счастливица! А Нимвей муж не полагается.
– Нимвей? – Джози очень удивилась, услышав из уст дикарки имя возлюбленной великого британского волшебника. Имя, вернувшее ее в мир сказок, которыми было наполнено детство.
– Мать Нимвей назвала ее так. Мать была Похищенной. Из-за этого кожа Нимвей светлее, чем у остальных.
Это было правдой. Другие девушки-прислужницы, что сейчас стояли в сторонке и, перешептываясь, поглядывали на них, походили на шоколадки. Нимвей же была словно золотистой: золотистый отлив смуглого тела, золото в темных волосах, светло-коричневые крапинки в огромных зеленых глазах. Джози не любила этого, но сейчас была вынуждена признать, что ее собеседница очень красива. Но какая-то печаль снедала бедняжку. Этого белая богиня тоже не могла не заметить.
– Послушай, – Джози вдруг осенило, – но разве не каждая европейская женщина, попавшая на этот остров, считается богиней?
– Нет, лишь та, что чиста и невинна, как моя госпожа, – с легким поклоном сказала Нимвей.
Джози схватила ее за руку и увлекла туда, где виднелось некое подобие ложа. У нее не было уверенности, что ее новоиспеченные служанки не понимают по-английски, а ей не хотелось, чтобы этот разговор услышал кто-то еще. Поэтому, уходя, она жестом приказала девушкам оставаться на месте, и те, склонив головы, подчинились. Усевшись и усадив рядом островитянку, Джози начала заговорщицким шепотом:
– Но я не невинна, я же замужем. И… и мы с мужем… ну… то, что обычно бывает с мужем и женой… – в конце тирады она густо покраснела и закрыла пылающие щеки ладонями.
Нимвей помотала головой.
– Ведь у госпожи не было мужчин, кроме ее мужа, и до него не было никого? Так?
Джози кивнула.
– А у матери Нимвей было много разных мужчин. Когда отец похитил ее с того корабля, она тоже была с мужчиной…
– Зачем же тогда ему надо было похищать ее? – недоуменно пробормотала Джози.
– Она была очень красива, и когда отец увидел ее там, с другим мужчиной, то захотел ее… Он забрал ее, привел в Земли Пламени и совокупился с нею здесь, у Высокого Дома. Так она стала его секрой…
– Секра – значит рабыня?
– Нет, – горько проговорила девушка, – это хуже. В Землях Пламени нет женщин-рабынь. Секры же – не люди. У них нет имен. Ничего нет. У секр есть только цепь. Их хорошо кормят, одевают, но при этом постоянно совокупляются с ними. Секры не имеют права возражать. Как бы ни был жесток их повелитель, секра после совокупления должна поцеловать ему руку. Хорошо, если у секры, как у матери Нимвей, один мужчина. Бывают общие секры. Им тяжко.
От услышанного Джози замутило. Она впервые столкнулась с иным укладом жизни, и он возмутил ее. В груди все клокотало, хотелось немедленно устроить здесь революцию, испепелить этих мерзких туземцев, которые позволяют себе так обращаться с женщинами.
– Скажи, – Джози взглянула прямо в глаза своей новой знакомке, – а какая участь ждет тебя? Ты тоже станешь секрой?
– Нет, боги любят Нимвей. Ведь ее отец был могучим воином. Убийца тигра! Поэтому Нимвей и здесь, в Высоком Доме. И сын самого вождя хочет взять ее! – девушка говорила все это с восторгом, который казался Джози странным и противоестественным.
– А ты хочешь, чтобы он взял тебя? – она сжала смуглую ладонь островитянки.
– Дочь Похищенной секры не может чего-то хотеть. Такова воля великого Тумагонрта, и Нимвей должна починиться ей.
– Не должна! – Джози вскочила и заходила туда-сюда по комнате, кусая губы. – Скажи, желание белой богини что-то значат, или я – просто украшение?
– Желание белой богини – закон в Землях Пламени! Даже вождь не посмеет ей возражать! – заверила Нимвей и сделала попытку упасть на колени в подтверждение своих слов.
Джози вскинула руку вверх и замотала головой:
– Нет! Я назначаю тебя… верховной жрицей! Иди и собери всех возле Высокого Дома! Сейчас я буду желать!
Девушка испуганно взглянула на нее, но не посмела возражать и, пятясь, вышла прочь. Оставшиеся прислужницы опасливо притихли, сгрудившись в уголке и наблюдая, как их повелительница мечется туда-сюда, будто тигрица в клетке.
А в прелестной головке Джози уже рождался план переустройства мира. Недаром же она – богиня. Ее долг карать и одарять.
Джози уже заготовила пламенную речь, но тут влетел Ричард, злющий как черт. Его яркие глаза потемнели, будто небо перед грозой, а взгляд мог поспорить с молниями в поражающей силе. Не говоря ни слова, он подхватил ее на руки и куда-то понес. Джози брыкалась, сучила ножками и требовала ответа. За что Ричард лишь одарил ее суровым взглядом и произнес:
– Если вы немедленно не замолчите и не успокоитесь, я не посмотрю на то, что вы богиня! Задеру вам юбки и как следуют взгрею ваш прелестный задик. Я понятно выражаюсь?! – Голос его при этом звенел от едва сдерживаемого гнева.
Джози фыркнула, надменно вздернула носик и замолчала.
Ричард пронес ее по улице, где царило оживление и шли какие-то приготовления, и направился к зданию, что высилось позади прочих построек. Это сооружение резко выбивалось из общей картины: так же, как и Высокий Дом, это помещение возвели из камня. И, судя по всему, неизвестный зодчий был знаком с европейской архитектурой: так бы мог выглядеть уютный особняк какого-нибудь сельского эсквайра.
Ричард легко взбежал на крыльцо, пинком распахнул дверь и только тут опустил свою неугомонную женушку наземь. Джози тотчас же сдвинула бровки и уперла кулачки в округлые бедра, показывая, как сильно недовольна им.
Но этот невозможный человек, должно быть, испытывая ее терпение, только презрительно хмыкнул в ответ на ее эскападу, сложил руки на груди, скрестил ноги и откинулся на дверной косяк. Препираться с Джози он явно не собирался, что несказанно бесило ее. Уж было набрав в грудь воздуха для гневной тирады, она осеклась, ибо из смежной двери – а Джози, поглощенная своей яростью, даже не удосужилась осмотреть помещение – появилась дама. На вид ей было далеко за тридцать и оделась она более, чем вызывающе: черный корсаж, подчеркивающий очень высокую и большую грудь, прозрачные шаровары, а поверх всего этого наброшен тончайший пеньюар. По плечам ее рассыпались густые, неприлично рыжие локоны, а карие глаза горели любопытством. По Ричарду она прошлась таким взглядом, словно стягивала с него одежду, затем, расстроенно и томно простонав и закусив губу, она будто с трудом оторвала от него взгляд и принялась рассматривать Джози, отчего ярость той достигла высшего накала.
– Так вы, милочка, и есть та самая богиня? – сказала наконец эта вульгарная особа. Голос ее звучал хрипло, как у хронически простуженной.
Джози кивнула.
– Ну раз так – негоже столь высокую гостью у порога держать, милости прошу, – она указала куда-то во внутренние покои. Джози, с которой от подобной перспективы почему-то мгновенно слетела вся спесь, отодвинулась от нее едва ли не испуганно и просяще посмотрела на мужа. – Вашего очаровательного спутника я тоже приглашаю, – с придыханием проговорила она и широко улыбнулась. Зубы ее оказались желтыми.
Джози грозно и презрительно взглянула на нее, затем ринулась к Ричарду и обняла его за талию, давая понять, что это ее территория и посторонних она туда не пустит. Ричард, до сих пор наблюдавший за всем молча, но с вежливым интересом, обнял ее, как делал всегда, если видел, что она нуждается в помощи и поддержке.
– Очень трогательно! – сморщилась рыжая. – Но мы же все-таки хотим пообщаться как цивилизованные люди, поэтому, думаю, вам, уважаемые гости, стоит поубавить враждебности!
Джози хмыкнула.
– Не уверена, что вас можно считать цивилизованной, если вы живете здесь, – она повела рукой, – но мне бы очень хотелось знать, что тут творится!
– Ну тогда идемте, не стойте у порога! – повторила приглашение обладательница пышной груди, и Джози, взяв мужа за руку, последовала за ней. Ричард не возражал и не сопротивлялся.
Они оказались в комнате, обитой алым бархатом и обильно украшенной позолотой, кругом были разбросаны подушки, стояли кальяны, изгибались оттоманки. Возле одной из них находился низенький столик, уставленный экзотическими и ароматно пахнущими яствами. Посреди него покоилась огромная плетеная ваза, полная сочных аппетитных фруктов. Вся комната производила впечатление одного гигантского алькова. Единственной более-менее приличной мебелью выглядел диван, на которой рыжая и указала им холеной рукой. Сама же улеглась на одну из оттоманок и, взяв из вазы неизвестный Джози фрукт, впилась в него так, что сок потек по ее пухлым губам и подбородку с ямочкой. Похоже, ее нисколечко не смущало такое поведение.
Джози, брезгливо сморщившись, отвернулась и подвинулась ближе к Ричарду, скрестив свои пальцы с его и положив ему голову на плечо.
– Ну что ж, – сказала рыжая, – раз уж вы здесь, давайте знакомиться. Меня зовут Марлен, я – старшая секра, и должна сказать вам, госпожа богиня, что я весьма довольна своим положением. Думаю, мои товарки – а вам, милочка, лучше не знать, чем они в данный момент заняты, – тоже вовсе не чувствуют себя несчастными или обделенными судьбой. Мы сытые, ухоженные, нам не нужно ничего делать и у нас всегда есть мужчина, а порой – не один! Чем не жизнь?! – Марлен, вопрошая, приподняла бровь.
– Ничего не понимаю, – покачала головой Джози, – Нимвей рассказала мне такую жуткую историю про цепи и наказания…
– Она – невинная жрица, воспитанная в Высоком Доме, ей все, включая родную мать – а та, скажу я вам, была горячей штучкой, – говорили лишь то, что должна слышать и знать девушка ее возраста и положения. Разве вас, дорогуша, не так же воспитывали? А потом вы вышли замуж, – Марлен кивнула на золотое кольцо, обнимавшее тоненький пальчик Джози, – и реальность оказалась совсем другой – жестче и не столь радужной, так ведь?
Но Джози слушала ее вполуха, так как в душе вновь закипало негодование на эту бесцеремонную особу, которая коснулась больной темы. Потому что почувствовала, что Ричард напрягся, и заметила, как он прикрыл глаза, желая спрятать то, что, по его мнению, она не должна была видеть, – отчаяние и боль. Джози только могла предполагать, какие воспоминания всколыхнула в нем фраза про жестокую реальность. Ей же вспомнился их разговор о мечтах и действительности. И захотелось плакать от собственной глупости. Тогда она с легкостью, не задумываясь, ранила его да еще и смеялась над этим. Сглотнув колючий ком, она крепко сжала ладонь мужа, заставив его тем самым удивленно распахнуть глаза, и с жаром, изо всех сил сдерживая слезы, выпалила:
– Я сочувствую, что вам, Марлен, так не повезло! У меня же в жизни почти ничего не изменилось. И пусть реальность моя после замужества не была радужной, но зато лазурной, вся усыпанная звездами и увитая розами! И такой прекрасной, что у меня просто слов нет! – И осеклась, потому что утонула в той нежности, в которой купал ее теплый и сияющий взгляд Ричарда.
Марлен, ухмыляясь, наблюдала за ними. Потянувшись, словно сытая кошка, и почти выпростав при этом обширную грудь из плена корсажа, она лениво произнесла:
– Не горячитесь, милочка! Это ни к чему и уводит нас от смысла того, о чем я завела речь. Ваши родители наверняка говорили вам, что, приехав в Рим, следует вести себя, как римляне. Вы же, явившись в мир, который уже давно привык жить по своим законам, лихо решили переделать их под свои. Интересно, чем вы руководствовались? Ведь не факт же, что ваши взгляды на жизнь – единственно верные. И даже если то, что вы слышите или чему являетесь свидетелем, удивляет вас или даже шокирует, еще не значит, что это плохо!
Джози смотрела на нее широко открытыми глазами, не выпуская все еще ладонни Ричарда. Половина того, что говорила эта женщина, едва касалось понимания новоиспеченной богини, но все же Джози чувствовала, что поступила глупо и опрометчиво, и от этого осознания густая краска смущения заливала ее щеки.
– На ваше счастье, Нимвей прибежала ко мне, потому что я дружила с ее матерью и опекала малышку, когда той не стало. И хорошо, что здесь оказался ваш муж…
– Что? Ричард, вы были здесь, оставив меня в Высоком Доме? – Джози вскочила, глаза ее метали молнии.
Ричард улыбнулся.
– Простой смертный не имеет права находиться при неких ритуалах, в которых участвует богиня, ваши прислужницы явно мне дали это понять. – Совершенно спокойным тоном, словно не он только что плавился от нежности, парировал он.
Джози взбесилась.
– Но что вы, позвольте спросить, делали здесь?! С этой особой?
– Обсуждали римских философов, – обыденно проговорил Ричард, закладывая руки за голову и откидываясь на спинку дивана.
– Каких еще философов? – продолжала вскипать Джози.
Марлен подвинула к себе кальян и затянулась, с легким прищуром наблюдая за происходящим.
– Какие бы они ни были, ангел мой, вам они будут неинтересны. Уверяю вас, все они – крайне занудные типы и книги у них без картинок.
Его спокойствие и ирония, сквозившая в каждом слове, лишали ее способности мыслить здраво.
– Вот как! – вскричала она. – Ей, значит, интересны, а мне неинтересны! Это верх наглости!
Как он смеет ей такое говорить!
– При всей любви к вам, цветочек мой, я вынужден признать очевидное – поэтому скажу: да! К тому же вас следует удобрять нектаром стихов и комплиментов, чтобы вы благоухали, – он взял ее руку и поднес к губам, насмешливо наблюдая за ней при этом из-под очков.
Грудь Джози высоко вздымалась от бушующей в ней смеси обожания и злости. Ей хотелось одновременно убить и обнять. Джози никогда прежде не испытывала подобного и теперь не знала, что с этим делать.
– Наслаждайтесь, детка! – ответила на ее мысли Марлен. – Времени, отведенного на счастье, так мало и оно столь скоротечно! Оставьте политику и переустройство мира другим, тем, кто понимает, что такое игра с мнением большинства. Нимвей лишь пересказала вам расхожую байку о том, как несчастны секры. Просто так удобнее. Узнай местные женщины, как мы живем на самом деле, вот тогда был бы бунт – они не захотели бы быть матерями и женами и ухаживать за своими мужьями. Нет, их жизнь по-своему хороша и прекрасна, и мать Нимвей хотела ей такой жизни, но я лично никогда бы не стала меняться местами даже с женой вождя. Я слишком лелею свою лень. И кстати, этот бедняга, сын вождя, он ведь действительно любил девочку, но теперь, когда вы, дитя мое, опрометчиво сделали ее своей верховной жрицей, он и приблизиться к ней не посмеет. Таков местный закон.
– О господи! – Джози положила ладони на свои горящие щеки. – Что же я натворила! Он ведь будет страдать!
Ричард горько усмехнулся от ее возгласа, а Марлен улыбнулась дружески:
– Не так, как страдал бы европеец, он с восторгом примет волю богини и будет, наряду с другими, воздавать почести верховной жрице. Ведь это просто другая разновидность поклонения, к которому склонен каждый влюбленный, я права, мистер Торндайк?
Ричард согласился с ней.
– Вот и хорошо, – сказала Марлен, – вас уже ждут на здешнем горячем источнике, а потом отдохните как следует. Утро вечера мудренее. Завтра будет великий день…

Горячий источник и благовония, которыми умастили ее тело прислужницы, разморили Джози. И когда Ричард принес ее в специально приготовленные покои и опустил на ложе, усыпанное лепестками цветов, она почти сразу отключилась. Улыбаясь и пряча его ладонь себе под щеку.
Ричард лежал рядом, боясь вздохнуть и пошевелиться, чтобы ненароком не спугнуть дивное волшебство ее сна. Но когда дыхание ее стало ровным и глубоким, он осторожно высвободил руку и, наклонившись, легко коснулся губами ее чистого лба, завитков волос…
Она и представить себе не могла, как хороша!
– Прощай, мой Алый Гибискус! – прошептал он. – Ты подарила мне столько радости! Я смогу умереть счастливым, представляя твое прекрасное лицо! Завтра будет праздник в честь богини. И ты будешь смеяться и сиять. Ты больше не вспомнишь меня, они обещали мне! Пусть все твои мечты всегда сбываются… Прощай… Люблю тебя…
Он отвернулся, прикрыв глаза дрожащей рукой. У него так и не получилось разучиться надеяться. Чтобы не растерять остатки самообладания, он поспешил выскочить за дверь, где его, нетерпеливо хлопая крыльями, уже ждали Отправители Наказаний. Они набросили на него сеть, которая, несмотря на кажущуюся невесомость, заставила его рухнуть на колени, и уволокли в зловеще мерцавший пространственный коридор.
И все-таки, подумалось Ричарду напоследок, он должен быть благодарен судьбе за то, что та в своей немыслимой щедрости подарила ему возможность прикасаться к совершеннейшему из цветков…

Будь счастлива, любимая… 

Глава 28. Не рви на потеху цветы

Сиденгам, вилла «Кристальный ручей», 1848 год 
Сухопарый старик с неожиданной в таком тщедушном теле силой ударил по щеке миловидную молодую женщину. Его глаза гневно сверкали.
– Я думал, что вырастил свою дочь порядочной, а она оказалась продажной девкой! Я вернулся из дальней поездки – и что вижу: выродка, бастарда? – он кивнул в сторону двухлетнего мальчика со слишком взрослыми ярко-синими глазами. Ребенок жался к матери, но испуга на его пытливом личике не было.
Женщина, невысокая и тоненькая, как стебелек цветка, вздернула подбородок и бросила старику яростно:
– Я уже давно совершеннолетняя и могу сама решать свою судьбу, а вы, папенька, если так переживали за репутацию семьи, могли бы не бросать нас с матерью в момент, когда мы остро нуждались. Нам пришлось принять помощь совершенно чужого человека. Он был столь бескорыстен и столь хорош собой, а я пребывала в таком отчаянии – ведь мама едва ли не каждый день грозилась свести счеты с жизнью, – что любовь к нему стала единственной отдушиной для меня.
– Эванджелин, побойся Бога! Как ты смеешь рассказывать подобные мерзости своему отцу?!
– Мерзости?! Чувства вашей дочери – мерзость?! – голос молодой женщины полнился гневом, а глаза – злыми слезами.
Старик смерил ее презрительным взглядом: несмотря на свой небольшой рост, выглядел он весьма внушительно и весь его чопорный вид вызывал почтение.
– Будь ты замужем – я бы и слова не сказал. Но где твой благодетель? Заделал тебе ребенка и тю-тю? Хорош помощничек, ничего не скажешь…
– Вы не знаете, что он за человек! – Эванджелин трясло от ярости… – Он… он…
– Он – пшик! Ноль без палочки! – чеканя слова, проговорили старик. – Но это и лучше… О нем никто не знает, кроме твоей спятившей мамаши, которой – и поделом! – самое место в Бедламе. Поэтому мы избавимся от этого позора Торндайков, – изогнутым подагрой пальцем он ткнул в мальчика, – среди которых отродясь не было бастардов, а тебя – снова на ярмарку невест. Ты еще в самом цвету, а финансовое положение наше таково, что поправить его можно только удачным браком.
Эти слова заставили женщину сначала побледнеть, потом ее светлая кожа пошла некрасивыми красными пятнами. Эванджелин наклонилась, обняла сына, поцеловала его, а потом, гордо выпрямившись и сверкая глазами, проговорила:
– Кажется, вы не слышали меня, отец! Мне уже двадцать пять! Я – не маленькая! Я сама решу, когда и за кого мне выходить замуж, и уж точно не позволю никому прикоснуться к моему ребенку!
– Вот как! Дерзить мне вздумала! Не позволю! – и, замахнувшись было, старик вдруг остановился, вперив взгляд в нежеланного внука. С неожиданной для такого столь пожилого человека прытью он подскочил к мальчику и прежде, чем мать успела кинуться и защитить, схватил того и поднял за руку в воздух. Ребенок зашелся в крике. – Никому не позволишь?! Как же! – он захохотал, как безумный или как дьявол, и, тряхнув мальчонку, будто тот был тряпичной куклой, ринулся к окну. Комната, где все происходило, располагалась на третьем этаже огромного особняка. Поэтому он, распахнув рамы и поставив визжащего и брыкающегося ребенка на подоконник, торжествующе взглянул на дочь: – Я вышвырну этого псенка вон прямо сейчас. От него только мокрое место останется. И ты!.. Ты, дура, ничего мне не сделаешь! – и, запрокинув голову, вновь полоумно рассмеялся.
– Ошибаешься, ты сильно ошибаешься! – теперь голос женщины дрожал, как и воздух вокруг нее. Хрупкую фигурку окутало яркое сияние. – Очень даже сделаю, потому что у меня есть оружие, которого ты не учел, – ярость матери! А еще – ты угадал: я – в цвету, и я – Роза, Цветок Богини.
– Что за бред ты мне тут несешь? – взвился старый Торндайк. – Лучше о своем чаде подумай!
– Я как раз о нем и думаю! – и зашептала что-то, отчего воздух вокруг начал потрескивать, а волосы ее, вставшие дыбом, заискрились. Из этого света появились шипы и развернулись остриями в сторону примолкшего и испугавшегося мужчины. – И ты, ничтожный смерд, узришь мое Цветение!
Ослепительно полыхнул свет, и сотни клинков разом вонзились в тело старика. Но у Эванджелин не было жалости к нему: переступив через бьющееся в конвульсиях тело отца, она подхватила сына и прижала к себе.
– Сынок, дорогой, я никому больше не позволю обидеть тебя! – исступленно шептала она, и ребенок, переставший плакать и затихший, сейчас гладил ее и успокаивал:
– Мамуля, нинадя! Нинадя!
– Да, сынок, да, мой милый Ричард! Не буду! – она взяла его на руки и побежала к двери. – Мы уйдем из этого проклятого дома! Далеко! И всегда-всегда будем вместе!..

Замок Берри-Померой близ Тотнеса, Девон, 1878 год 
…Скрижаль захлопнулась, изображение, окружавшее зрителей со всех сторон, из-за чего казалось, что они сами находятся в гуще событий, исчезло, и невольные свидетели перевели дух.
Первым пришел в себя Гарфилд. Он посмотрел на Ленуа и Эрмиджа, как на чокнутых, и сказал, хмыкнув:
– Ну и что вы мне этим доказали… То, что у Ричарда было тяжелое детство, и так всем известно… Но про отца моего – здесь ни слова. Зачем вообще понадобилось это представление?
Заговорил Ленуа. Он стоял в просвете, образованном лунным сиянием, привалившись к стене и глядя перед собой невидящим взглядом. Голос его прозвучал глухо и отчужденно:
– Падение Цветка – явление чрезвычайное и весьма редкое. За убийство человека любым из нас – Садовником ли, Цветком ли – полагается очень строгое наказание. Эванджелин умирала долго и мучительно. Но самым ужасным для нее было то, что ее малыш останется один-одинешенек. Ведь она прекрасно знала, что собственному отцу он не нужен.
– Как же это? – тревожно прошептала Мифэнви, вцепившись в лацканы Колдерова сюртука. Она приподняла голову и неотрывно смотрела мужу в глаза, словно вопрошая именно его: – Ведь она же говорила своему отцу, что любит и любима?
Эрмидж хмыкнул:
– Вы, женщины, склонны принимать желаемое за действительное… Адам никогда не давал ей ложных надежд. Сразу сказал: единственная цель их сближения – зачатие ребенка. Ордену во что бы то ни стало нужен был Светлый. Но вам же, глупышкам, любовь подавай. Вот и пришлось ему применить Соблазн. Он так похож на обжигающую страсть, и подобное сходство не готов уловить тот, кто сам не прочь обмануться.
– Хорошо, так все и было: уж если Созерцатель говорит – значит, правда. Но я снова не понимаю, при чем тут я.
Эрмидж вздохнул.
– В ордене есть дурацкий обычай: Подмастерье должен отдавать своего первенца на воспитание Мастеру. Именно так, по Корневым Постулатам, появляются Привратники. И сын никогда не должен узнать, кто его отец. Но я с самого начала не хотел играть в эту игру. Тем более что твоя мать умерла от родильной горячки, потому что Адам даже не удосужился прислать Целителей. Подумаешь, какая-то Резеда, почти Сорняк. А я любил ее, мою крошку Ирму, у тебя, Гарфилд, ее глаза… – Эрмидж судорожно сглотнул и замолчал. Повисла напряженная тишина, прерываемая только взволнованным дыханием собеседников да редкими отдаленными шорохами. Наконец Уильям заговорил снова, слова пробивались, как сквозь вату: – Умирая, она сжимала мою руку и умоляла: «Не отдавай им нашего мальчика!» И я поклялся ей, понимаешь, поклялся! – заорал он, сжимая кулаки… И Мифэнви бросилась к нему.
– Успокойтесь! Все случившееся – ужасно! – сказала она, касаясь его руки.
– Нет, добрая девочка, – прорычал Эрмидж, зло сверкнув на нее глазами и отбросив ее ладонь, – ужасно – это то, что утром они пришли и забрали моего сына. Оставили меня выть от горя с мертвой женой на руках.
– Но…
– Убирайся со своим состраданием! Что ты знаешь о жизни, изнеженная принцесска!
Мифэнви буквально отлетела от него, Колдер поймал ее, привлек к себе и припечатал негодяя взглядом.
– Да-да, Гастон, что же ты стоишь?! Доставай свою Скрижаль! Напиши, что я ненавижу орден и желаю разрушить его. Разорвать в клочья эти Корневые Постулаты. Именно поэтому я нашел Ричарда и взял его на воспитание. Я хотел спровоцировать его, чтобы демон вырвался и начал все крушить. И тогда бы они убили его, и у них не было бы Светлого. Но они только остановили его… Словно мои близкие – никто! Их смерти снова были не в счет! И я затаился! Я ждал! Правда, недолго. Этот глупец, Адам, скоро предоставил мне шанс. Он собрался в Заоблачные Дали, уж не знаю зачем, но точно не за мудростью. И, как то и водится, передал бразды правления мне – своему помощнику. Вот тогда-то я и стал действовать. Я должен был уничтожить всех вас, юнцов, чьи головы забиты пустыми идеалами ордена, чтобы никто не мог встать у меня на пути… Но я взял в союзники не тех людей и проиграл… Что же ты, Гарфилд, убей меня! Лучше смерть, чем видеть такое презрение на лице собственного сына… Глупец… А ведь этот мир и трон Мастера-Дракона, все сокровища ордена – это могло быть нашим…
– Нет, – покачал головой Гарфилд, – я не стану тебя убивать. Для этого есть Отправители Наказаний… И ведь ты подставил Ричарда, а от… Адам, не глядя, подмахнул приговор… Нам нужно его спасать, и как можно скорее…
– Уже поздно, – отрешенно проговорил Ленуа. – Казнь началась…
И словно подтверждая его слова, с неба сорвалась необыкновенно яркая звезда. Мигнула разок и рухнула в разинутую пасть ночи. И внезапно стало темнее.
– Нет… О нет… – упавшим голосом вымолвила Мифэнви. – Неужели ничего нельзя сделать?.. – Она с неожиданной силой сжала руку Колдера.
– Можно! Джози – Алый Гибискус, Цветок Богини. Ей под силу пройти между мирами и вернуть любимого… – заверил расстроенную жену Грэнвилл.
Эрмидж расхохотался.
– Чтобы над ней не провели Обряд Очищения, Ричард попросил стереть ей память… Она и не вспомнит о нем… Какое уж тут спасать! – цинично ухмыльнулся он.
Но Гарфилд тут же стер эту наглую ухмылку увесистым ударом. Брызнула кровь. Мифэнви вскрикнула и упала в обморок.
– Уноси ее отсюда, – сквозь зубы прорычал Гарфилд. – Сейчас начнется Суд…
Колдер не заставил его повторять дважды и, подхватив бесчувственную Мейв, шагнул в пространственный коридор.

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Светало. Колдер Грэнвилл сидел в кресле у погасшего камина и потягивал бренди. Мифэнви он усыпил и уложил: ей нужен был покой после пережитого. А сам коротал остаток суток за рюмкой… Алкоголь не брал демонов, но сейчас нужно было отвлечься, но получалось плохо… В голове роились, клубились, свивались тысячи мыслей… И Садовники… Они чувствовали, если умирал собрат… В такие моменты казалось, что исчезает частичка тебя… А сегодня – не стало сразу двух. И пусть Уильям Эрмидж был мерзким типом и заслуживал смерти, но легче от этого не становилось, становилось пусто…
– Плесни и мне… – Бледный как смерть Гарфилд плюхнулся в кресло напротив. Смотритель Сада взглянул на Привратника с состраданием: вершить правосудие над собственным отцом, каким бы подлецом тот ни являлся, та еще задачка.
Они выпили в скорбном молчании. Потом Гарфилд, махнув головой, будто желал отогнать ненужные мысли, спросил:
– Где она?
– Второй этаж, третья дверь… Не разбуди, а то такой крик подымет: кузина у меня – громкая личность!
Гарфилд усмехнулся криво и невесело:
– Ничего, для этого есть беруши! – И на удивленный взгляд Колдера ответил: – У меня пять тетушек. И все живут со мной!
Оба грустно рассмеялись.
– Кстати, – первым посерьезнел Колдер, – все хотел спросить, зачем ты сделал ее Повиликой?
– Спрятал от Цветочниц. Они так и рыскали тогда вокруг, а я должен был уйти за Великие Врата. Иначе ее было не спасти…
– Стало быть, я должен быть тебе благодарен, что ты уберег мою кузину?
– Что-то вроде того… – и после недолгого молчания добавил: – Я заберу ее.
– Разумеется, она твоя законная жена. И знаешь, я рад, что мы породнились.
Гарфилд улыбнулся, отсалютовал ему и ринулся наверх, где мирно спала его Орхидея.
А Колдер подпер подбородок и устремил взгляд за окно, где занималась алая, словно разлитая кровь, заря…

Глава 29. Сквозь рождение и смерть – за тобой…

Остров Святой Жозефины в южных широтах, 1878 год 
Джози проснулась как от толчка. Села, прижала руки к груди, судорожно хватая воздух. Непонятная тревога ледяными тисками сжимала сердце. Она оглянулась, словно ища что-то или… кого-то… Или, может статься, саму себя? Никогда еще она не чувствовала себя такой потерянной и одинокой. Эта внезапная потеря памяти, точнее, лишь некоторой ее части – Джози помнила, кто она, откуда и где находится, – пугала и угнетала. Давила, морозила… Все это было столь неестественно, но где же то, настоящее? Что же такое она забыла? Ей бы ниточку, только ничтожную зацепочку…
– Моя госпожа чем-то недовольна? Нимвей что-то сделала не так? – В огромных зеленых глазах девушки, что стояла сейчас на коленях у ложа Джози, плескались отчаяние и страх.
– Нимвей… Ты помнишь?.. Что было вчера?
– О, конечно! Нимвей помнит! Все в Землях Пламени помнят! Вчера снизошла наша Богиня! И теперь наступает Большой Праздник Цветов!
Цветы… Раз! Что связывает ее с цветами? Ну же… В ее прошлом был какой-то цветок? Но какой? Синий? Алый? Хочется рычать и биться об стену, но не поможет. Стены здесь глинобитные, лишь искрошатся…

Нимвей говорила что-то еще, Джози вслушалась:
– …Самая красивая белая женщина, чья нога ступала на этот песок.
Белые женщины? Секры!
– Который сейчас час?
– Скоро заря, моя госпожа!
– Я бы хотела увидеть Марлен! Немедленно!
– Нельзя! Секре нельзя видеть Белую Богиню перед Восшествием!
– А злить Богиню можно? – Джози свела брови к переносице и уперла руки в бока. При других обстоятельствах это выглядело бы комично – ведь она все еще сидела в постели, – но Нимвей прониклась, что-то испуганно залопотала на местном диалекте и поспешила исчезнуть.
Джози откинулась назад и уставилась в потолок. Легкий ветер, проникавший в ее бунгало, играл тонким пологом, края которого, будто бахромой, были оторочены гирляндами цветов.
Снова цветы…
– Цветочек мой… 
Тихо и чуть печально, нежно и проникновенно. И голос такой красивый, от него словно тепло разливается по жилам… Чей он? Кто шепчет ей?
Отзовись!
– Прощай… 
Запоздалым эхом… Или ветер-почтальон принес откуда-то эти слова? И почему ей хочется вскочить и бежать? И сердце щемит и сбивается с ритма…
– Что могло потребоваться Великой Богине от жалкой секры? – Марлен стояла, склонив голову к плечу, и не без ехидства рассматривали Джози. Рыжие волосы ее в неровном свете нарождающегося дня вились, будто огненные змеи. И пламя в глазах – лукавое, злое…
– Память, – отозвалась Джози, не меняя позы, – мне нужна твоя память… Расскажи, что было вчера?
– С чего бы мне тебе помогать? – насмешливо спросила Марлен.
– Может быть, потому, что кто-то еще нуждается в помощи? – Джози поднялась и пристально посмотрела на нее.
– В твоей! – уточнила Марлен. – А я ни тебе, ни кому-то еще ничего не должна… Но кто бы там ни был – мне жаль его: что же у твоего сердца такая память короткая?
Хмыкнула и скользнула за дверь, гибкая и горящая, как саламандра.
Джози сжала кулаки. Глаза щипало, а от собственного бессилия хотелось выть…
Ее терзаниям помешали прислужницы. Девушки с песнопениями вносили тазы с ароматной жидкостью, несли на подносах украшения и одежду. Началось омовение и одевание Богини. От их песен, сладостного запаха, источаемого курильницами, благовоний, которыми умащивали ее тело, Джози впала в прострацию. Служанки вертели ее туда-сюда, словно куклу, обряжая в дорогие ритуальные одежды. Наконец легчайшее покрывало легло ей на голову, и девушки отступили, низко кланяясь. Повинуясь непонятному ей зову, Джози, все так же сомнамбулически, двинулась к входу. Здесь ее уже ждали коленопреклоненные рабы-носильщики и паланкин. Она взошла на эти роскошные носилки и тут же была поднята в воздух. Впереди процессии шли девушки в белых одеждах и с венками на головах. Они пригоршнями рассыпали цветы… Алые… Синие…
Синева… Синь… И голова кругом. Барабаны стучат ритмично. Уныло гудят раковины. Отходная, что ли? Встречная? И там внутри – колокол. Набат! Ну давай же! Очнись! Вспоминай…
– Люблю тебя… 
То ли шелк занавесей, то ли нежное объятие… И чудилось ей, будто кто-то недобрый перевел часы, и опаздывает она ныне на важное свидание, от которого зависит сама жизнь…
Сердце заколотилось в горле. Стало трудно дышать. Она задергалась, замахала руками… Испуганные рабы остановились, опустили паланкин. Вокруг стояли обомлевшие, испуганные туземцы, чьи праздничные славословия оборвались на полузвуке.
Джози нашла в себе силы встать и выбраться наружу. Солнце, едва проснувшееся, тронуло лучом ее тонкий пальчик, и загорелся на нем – ярко, отрезвляюще – золотой ободок. Кольцо! Вот оно! Кольцо, связывающее воедино две судьбы, обручальное!
Едва коснулась его, как реальность дрогнула и исчезла. Только липкий густой туман змеился и полз. Звенел колокольчик да кто-то хохотал – надсадно и хрипло.
Но зато она вспомнила. И глаза, что синее самого неба. И теплый голос, и красивую улыбку…
И сердце заколотилось уже счастливо.
– Мой возлюбленный! Мой супруг! – и громко-громко, чтобы Вселенная не смела больше дурить ее беспамятством, сквозь пространство и время: – Ричард!
Противный смех заглох, из тумана, звеня колокольцами, появилась косматая старуха в лохмотьях.
– А я говорила им: бесполезно все! Доколе цветет Алый Гибискус, никаким чарам не продержаться!
– Кто ты? – на Джози вдруг повеяло могильным холодом, и она отпрянула, прижав руки к груди.
– Они зовут меня Цветочницей, но ты можешь звать Судьбой… или Смертью, – ухмыльнулась щербато. – А, красавица, подойдет?
– Смертью… – эхом отозвалась Джози, теперь уже сама холодея от внезапного осознания. Память услужливо подкидывала обрывки фраз, так похожих на прощание, и рисовала взгляд, полный обреченной тоски. Но всю оторопь выжгла вспыхнувшая солнцем ярость: – Где он? Что с ним? Говори!
Теперь попятилась старуха:
– У, ведьма! – буркнула она на Джози. – Не послушали меня, глупцы. Где им с Цветком Богини совладать! Но они совсем идиотами оказались – даже кольцо не сняли!
Джози взорвалась:
– Ты мне зубы не заговаривай! Где Ричард?! Ты же знаешь!
– А если и знаю, с чего бы мне тебе сказать? – проскрипела старуха, обиженно кутаясь в туман.
Джози взбесилась:
– С того, что такие, как ты, всегда ищут выгоду. И не будь тебе выгоды – тебя бы вообще здесь не было! Угадала?!
– А то! – и посерьезнела сразу: – Умрет твой Ричард скоро… Совсем немного ему осталось… Удивительно еще, как он эту ночь прожил…
Джози сглотнула комок. Пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы не сорваться в истерику. Почему-то слова старухи, хоть и выглядели, как полная чушь, звучали убедительно… Джози удалось совладать с волнением и даже сказать почти ровно:
– Почему он умирает? Что такое случилось с ним за эту ночь?
Старуха расхохоталась.
– Не ты ли убить его желала? Призывала на его голову кару? Хотела, чтобы он понес наказание за то, что надругался над тобой?
– Что за бред ты несешь?! – не выдержав, закричала Джози, топнув ножкой. – Я никогда ничего такого Ричарду не желала!
– Коротка твоя память, красавица, ой коротка! – покачала головой старуха.
Джози злилась, понимая, что старая карга права и что действительно говорила в прежние времена много гадостей и мужу, и о муже. Говорила не думая. Сейчас же мучительный стыд снедал ее и хотелось спрятаться, желательно, в объятия Ричарда, как привыкла делать. Он бы уберег от любых невзгод.
– Я не со зла, а по глупости, – тихо и покаянно проговорила она.
Только старухе не нужно было ее раскаяние, она лишь посмеялась и сказала:
– По глупости не по глупости – а смерть ты ему накликала. Потому что желания наши, даже самые подспудные, непременно исполняются. Да вот только мы не хотим потом их, исполненные, признавать своими.
– Хватит! Прекрати! – как она ни старалась сдержаться, слезы досады и обиды на себя, и злости, и отчаяния все-таки прорвались в ее голос. – Ты будто нарочно стараешься заговорить меня… чтобы я… не успела…
– А ты взаправду хочешь его спасти?
– Да!
– Подумай хорошо. Путь туда не близок и так просто не попасть.
– За ним я готова идти хоть на край света!
– Путь твой, красавица, проляжет между мирами. По самой кромке пройдешь. И цена за этот проход – твоя жизнь! Ну же… Думай, я не шучу!
Страх – совсем кратковременный. Она не боялась смерти, потому что не знала ее. Она не верила, что может умереть. Глупости. В сказках злодеи всегда берут плату жизнью, но всегда проигрывают. Эта возникшая из тумана старуха тоже проиграет. Джози была в этом уверена.
Поэтому, гордо вскинув голову и смерив эту ведьму презрительным, как ей казалось, взглядом, она сказала:
– По рукам!
Старуха вновь засмеялась, а мир вокруг опять качнулся зыбким маревом. Земля ушла из-под ног, увлекая дико вопящую Джози в белый туманный водоворот…

Местность, куда ее выбросило, встретила недружелюбно: Джози приземлилась на четвереньки, ударилась коленками, содрала ладони о мелкий щебень. Встала, цепляясь за кряжистое дерево, что надсадно скрипело рядом. Только теперь осознала, что босиком: ведь весь ее путь на острове был устлан нежнейшими лепестками цветов, и она не думала, что ноги может что-то колоть и резать. Джози прижалась ближе к дереву – там, у его подножья, почва была куда более мягкой и рыхлой – и тихо застонала от отчаяния и бессилия.
Внезапно, словно кто-то наверху перевернул кадку с водой, хлынул дождь.
Накидка, расшитая золотом и драгоценными камнями, отсырела и стала невыносимо тяжелой. Джози сняла ее, аккуратно сложила и с сожалением вздохнула: жаль такую красоту бросать! Легчайшее нижнее платье, будто сотканное из паутины, мгновенно промокло до нитки и неприятно липло к телу. Как и длинные волосы. Джози обхватила себя руками, дрожа.
Цветочница заорала прямо в ухо, заставив подпрыгнуть:
– Ну что ж ты, спасительница, так и будешь здесь стоять?!
Джози бросила на нее ненавидящий взгляд и выступила из-под дерева. Оно было слабым прикрытием, но без него – непогодь сбивала с ног. Острые, омытые водой камни щерились драконьей пастью.
Она не намерена проигрывать какой-то косматой карге! Она пройдет этот путь! Она сама поклялась, что пойдет за Ричардом и на край света. А если нужно за край – то так тому и быть. И, закусив губу, Джози шагнула вперед.
Сначала шла медленно, потом, осознав, что так только хуже, потому что каменная крошка от этого сильнее впивается в ступни, стала двигаться коротенькими перебежками.
Цветочница хохотала рядом:
– Так ты до места к старости дойдешь!
Джози хотелось бросить все и расплакаться, плюхнувшись наземь и колотя руками по лужам. Хотелось, чтобы кто-то обнял и согрел, ласково пожурив. Но тот, кто мог это сделать, сейчас в опасности. И ей надо идти…
Она же всегда любила сказку о Русалочке. Восхищалась ее мужеством и жертвенностью. Ну что ж, есть повод самой стать похожей на любимую героиню.
И, размазав по щекам слезы, смешанные с дождем, Джози стиснула зубы и побежала так быстро, как только могла. Оскальзывалась, вставала и бежала дальше, торопя себя: скорее! скорее! только успеть! А вода в лужах, по которым ступали ее маленькие резвые ножки, окрашивалась в алый…
Вокруг были только голые скалы. Казалось, они вот-вот сойдутся и раздавят хрупкую бегунью, столь узкими становились проходы в некоторых местах. Но Джози протискивалась везде, благодаря природу за свою миниатюрность и злясь на вынужденные заминки.
Но вот, за очередным поворотом, ей пришлось резко затормозить и даже отпрянуть назад: у ног разверзлась пропасть, и только чудом торопящаяся Джози не рухнула вниз…
Она вжалась спиной в скалу, откинула голову и прикрыла глаза. Сердце бешено колотилось. Страх, что бы холоднее дождевых струй, змеей стискивал сердце.
– Что будешь делать, красавица?
Джози, к собственному удивлению, спокойно отреагировала на этот выпад. Открыв глаза, она с презрением глянула на старуху и усмехнулась.
– Не знаю, – проговорила медленно и будто нехотя, – должно быть, полечу к нему…
– Ой, насмешила! И как же это ты полетишь?
– На крыльях!
– Будто они есть у тебя?!
– А вот представь себе!
– И откуда же?
– От любви! Не знаешь разве: о тех, кто влюблен, говорят – парят в небесах. А разве можно парить без крыльев?
Джози сделала шаг, другой, подошла к самому краю обрыва. Раскинула руки, взглянула в пасмурное небо и закричала что было сил:
– Ричард! Я к тебе! Слышишь? Не смей умирать!
И тотчас же за ее спиной взметнулись сияющие ангельские крылья. Она взмыла в небо и теперь уже с высоты глянула на беснующуюся Цветочницу: летать та не умела – только ползти белесым туманом…
Дождь перестал. Вышло солнце, торжествующее и яркое. Чтобы больше не гаснуть. И показало Джози, куда лететь…

Они расстреливали Садовника семенами мангрового дерева. Живородящие, те прорастали прямо в теле, разрывая ткани и тем самым, должно быть, причиняя жуткую боль. Обычно их жертвы корчились, вопили и молили о пощаде. Но этот, синеглазый, оказался особенно упрямым. Он лишь вздрагивал, когда очередное семя вонзалось под кожу, и терял сознание – да и то всего пару раз. Однако за все время экзекуции с его губ лишь иногда срывались приглушенные стоны. Хотя по телу, напряженному и натянутому на «раму», скользили потоки крови, смешиваясь с потом.
Отправители Наказаний были в ярости. Эти демоны питались отчаянием. Им жизненно необходимы мольбы и крики жертвы. Поэтому сейчас, голодные и злые, они стремились сделать все, чтобы добиться желаемого результата. И вот, посовещавшись, они решили ударить его особым заклинанием. Но вожак, оглядев истязуемого, уныло качнул мордой:
– Поздно! – пробулькал демон. – Он уже читает Скрижаль.
И Отправители Наказаний заволновались и загомонили, недовольные таким поворотом дела: Садовник умирал, а им так и не досталось пищи! А в том, что жить их жертве осталось недолго, сомнений не было: лицо совсем бледное, потрескавшиеся губы, темные тени вокруг глаз и тело, больше похожее на клумбу. Но особо Отправителей Наказаний бесили слезы, что текли из остекленевших глаз жертвы. Ведь это означало, что нечто смогло задеть самые сокровенные струны его души. Но что это – им никогда не узнать: внутренний мир Садовника закрыт для них. Оставалось только беспомощно злиться и голодно урчать.

У боли, как и у радости, не много оттенков. Самый нестерпимый – сияющий белый: он выжигает изнутри, лишая дара речи. Только слезы – концентрированное страдание – могут течь из глаз. Сияющая Скрижаль, где было записано все прошлое и настоящее каждого Садовника, от рождения до смерти, заставила его познать высшую боль…
Все представлялось ему четко и объемно, так, что, казалось, можно коснуться всего, что видишь, столь живо и осязаемо оно было.
…Посреди серой лондонской улицы стояла хрупкая молодая женщина. Ее плечи содрогались от надсадного кашля, от которого на платке, что она отняла от губ, оставались алые пятна… Но ребенок, маленький мальчик, не замечал этого, он упрямо тянул мать туда, где заманчиво светились окна кондитерской.
– Мама, ну купи мне ватрушку! Ну купи! – не унимался малыш. Женщина улыбнулась ему, бросила грустный взгляд на дверь аптеки, куда, собственно, и направлялась, выйдя из свой каморки в этот дождливый вечер. Но ребенок поменял ее планы. Достав из кармана мелочь, она задумчиво пересчитала монеты, затем, вздохнув, кивнула малышу и, взяв его за руку, сказала почти весело:
– Конечно, мой славный мальчик, я куплю тебе самую большую и вкусную ватрушку!
Малыш просиял, и они вместе зашагали в сторону кондитерской…
Нет, мамочка, не надо! Лекарство тебе нужнее! Мамочка, милая, прости… 
Острый мучительный стыд пронзил глубже и вернее, чем семена мангры. Хотелось не просто умереть, хотелось исчезнуть и никогда не быть… Права была тетушка: он гадкий!
– Вовсе нет, – произнес нежный голос рядом: – Ты – глупый! Ты такой невозможно глупый!
С него сняли очки, да и сознание мутилось, поэтому он не сразу разобрал: перед ним живая женщина или видение из прошлого? Лишь когда прохладные пальцы коснулись его щеки, он будто пришел в себя…
– Дж-ж-жо-з-зи-и! – с трудом выговаривая буквы и не веря тому, что произносит, прохрипел он.
– Тсс! – протянула она, прижав палец к его губам и размазывая по своим щекам слезы. – Они шипят и хотят меня сожрать…
– Вам нужно уйти… – задыхаясь и отплевывая кровь, глухо сказал он.
– Ни за что! Я убью их за то, что они сделали с вами!
– Как?
– Вы знаете, что нужно сделать! – почти грозно произнесла она. – И поторопитесь!
– Но ведь вы…
– Я все равно не намерена жить без вас! – с этими словами она потянулась вперед и запечатлела на его губах поцелуй. Он был соленым: от его крови и ее слез.
– Раз таково твое желание, моя богиня, – уже уверенно произнес он, краем глаза замечая, что Отправители Наказаний сжимают круг, – то я вынужден подчиниться. – И, собрав все силы, он вложил оставшуюся магию в последнее и самое мощное из всех известных ему заклинаний: – Цвети, мой Алый Гибискус!
И сияние, нестерпимо-яркое, словно где-то взорвалась звезда, накрыло окрестности. И по мере того, как свет уменьшался, становилось видно, что алыми всполохами по небесной сини разметался венчик прекрасного цветка…

Она медленно приходила в себя… Сначала вернулись звуки, попервоначалу – очень громкие. Потом – цвета, и последними – ощущения… Джози почувствовала, что ей холодно, и только тогда осознала, что полностью обнажена. Лишь волосы, темным шелком струившиеся по плечам, были ей естественным покрывалом. Поежившись и охватив себя руками, она огляделась, и тут… Вот теперь ей стало не просто зябко, она словно заиндевела от ужаса: он, ее Ричард, бездыханный и в пятнах сажи лежал поодаль.
– Нет! – прошептала она, мотнув головой. – Нет!
Пройти через ад, чтобы потерять его? Нет!
Она встала, пошатываясь, как новорожденный котенок, шагнула к нему и рухнула на колени.
– Нет! – закричала она, да так, чтобы ее услышала Вселенная. И, склонившись к нему, откинув с его лба опаленные волосы, она проговорила, задыхаясь от горя: – Не смей умирать! Я ведь столько не сказала тебе! Что я прочла твою книгу и мне понравилось! Что я обожаю держать тебя за руку! Что ты – самый красивый мужчина на земле! Что я люблю тебя! Господи, как же сильно я люблю тебя!
Она плакала, безутешно и безудержно, захлебываясь рыданиями, уткнувшись в его грудь…
Голос прозвучал так тихо, что она не сразу услышала его:
– …И слезы Красавицы упали на тело Чудовища. Тотчас же рассеялись злые чары, и Принц сказал ей: «Здравствуй, любовь моя!»
Ричард приподнялся, притянул ее к себе, и их губы слились в поцелуе. Таком нежном и чистом, что природа вокруг замерла от восторга. А потом он заключил возлюбленную в объятия, прижав к себе крепко и надежно, и позволил себе ощутить, что значит быть любимым и нужным…
– Ты слышал?
– Ну конечно же, ангел мой. Я ведь просто притворялся, чтобы ты наконец призналась…
Но она не обиделась, не воспылала гневом, как было раньше, а счастливо рассмеялась:
– Хорошо, что слышал, а то второй раз мне не повторить!
Он тоже улыбнулся ей, взял в ладони ее прекрасное личико и стал осыпать поцелуями. Пальцы невольно соскользнули в волосы, и он перебирал их, наслаждаясь шелковистостью… Как вдруг… Пальцы задели воздух: локоны истончились и рассыпались золотистыми искрами… Этих огоньков становилось все больше. Вот-вот они охватят ее всю и она исчезнет в порыве ветра…
Сердце ухнуло вниз и остановилось. Дышать стало больно. Глаза защипало.
– З-за-а-ч-ч-е-е-м? – проговорил он, досадуя на эту дрожь в голосе и руках.
– Я хотела, чтобы ты жил… Ты ведь не умрешь больше?.. – Голосок становился все тише, походя на шелест опавшей листвы…
– Разве я посмею теперь… – прерывающимся шепотом сказал он, прижимая ее к себе. Этот оттенок боли – черно-красный. Поэтому слез не было. Просто глаза кровоточили на самом дне расширенных зрачков. А тело содрогалось, как от ударов плетью…
Солнце снова ушло. Наползал туман, протягивая свои безжизненные белые щупальца к мужчине, в руках которого таяла золотыми искрами женщина…
Хохотала безумная старуха…
И тоненько звенел колокольчик, выводя заунывное: жизнь-за-жизнь! жизнь-за-жизнь…
А вокруг увядали цветы…

Глава 30. Теперь не отдам никому

Остров Отправления Наказаний, безвременье… 
Несколько секунд его ломало осознание, что воистину дорогим ему женщинам – матери, жене – приходится платить жизнью за право быть любимыми им. Лютая ненависть к себе, отчаяние, страх, горечь уже тянули свои темные когтистые лапы к сердцу, готовые вырвать его и пожрать…
Но… его прекрасный цветочек шевельнулся… Длинные ресницы вздрогнули, и угасающий взор на миг осветился ярким и чистым чувством…
– Я люблю тебя, разве забыл… – ее голосок звучал едва слышно, но в той оглушающей тишине, что царила вокруг, был подобен раскату грома… И тьма в душе отпрянула, испугавшись сияния, исходившего от этих слов…
Ричард с трудом улыбнулся, перехватил холодеющие и истончающиеся пальчики и проговорил дрожащим, срывающимся голосом:
– Помню, и никому тебя не отдам…
Плох он будет как Садовник, если даст погибнуть вверенному ему Цветку. Понимание того, что нужно делать, приходило отчетливо, будто перед ним лежали распахнутыми Корневые Постулаты, где собраны все знания и опыт ордена Садовников.
Осторожно переложив свою драгоценность на ковер из трав, он заключил любимую в сохраняющий кокон. Это должно было на время законсервировать Увядание. Но для верности он оплел свой кокон самыми сильнейшими любовными заклинаниями, которые только знал… Поцелуй Садовника в некоторых случаях способен вернуть жизнь Цветку. Ну что ж, тогда он покроет, пусть и магическими, поцелуями все ее божественное тело.
Убедившись, что любимой ничего не грозит, он перекинулся. Ричард не боялся выпускать своего демона, он, в отличие от своих собратьев, умел его контролировать, не позволяя сознанию монстра поглощать сознание человека. То была редчайшая способность, за которую многие отдали бы все…
…Смех Цветочницы замер на самой высокой ноте, потом словно рухнул вниз и разлетелся медными бубенцами… Никогда прежде она не видела этих созданий, именовавших себя Садовниками, в их истинном обличье, а оно пугало. Монстр осклабился и шагнул к ней. Миг – и когтистая лапа сомкнулась на шее, а ноги потеряли опору. Оставалось лишь хрипеть и тщетно пытаться разжать пальцы… Но тут они разжались сами, и она плюхнулась наземь, больно приложившись и заскулив.
– Если хочешь жить, тварь, отвечай, как спасти ее! – прогрохотал демон.
И старуха жалобно выставила руки, прикрываясь от его рыка, как от удара.
– Скажу, скажу, только не убивай! – завопила она.
Демон поторопил ее пинком.
Цветочница затараторила:
– Тебе к Мастеру-Дракону надо! Он может отменить выкуп, переназначив цену…
– Благодарю, и живи, – вежливо сказал демон. Но старуху тут же охватил темный вихрь и унес, вопящую, прочь.
Садовник же подхватил кокон, в котором покоилась возлюбленная, и шагнул в пространственный коридор.

Остров Стак-Скерри, орден Садовников, резиденция Мастера-Дракона, 1878 год 
Появляться здесь в демоническом обличье строго-настрого запрещалось, как и являться к Мастеру-Дракону без вызова с его стороны. Но впервые в жизни этому Садовнику было плевать на здешние запреты. Расшвыряв стоявших у двери охранников, он влетел в кабинет Мастера-Дракона.
Адам Айронсайд, мирно попивавший искрящийся напиток из высокого бокала, даже подавился, а глаза полезли на лоб. Садовник бесцеремонно смел все, что стояло на столе Мастера, и водрузил туда женщину, упеленутую магией… И лишь после этого принял человеческий облик. Взгляды, одинаково синие, пересеклись, словно лезвия мечей.
– Как ты посмел, дерзкий мальчишка, ввалиться сюда без зова да еще и устроить здесь такой беспорядок! – как-то лениво прогневался глава ордена, не меняя расслабленной позы, в которой сидел, когда произошло вторжение.
Ричард поморщился:
– Давайте отложим пафос и церемонии до лучших времен, – едва сдерживая ярость, проговорил он. – У нас как раз тот случай, когда промедление смерти подобно. – И почти просяще: – Спасите ее!
Адам хмыкнул:
– И почему я должен это сделать?
– Потому что, во-первых, если верить записям на Сияющих Скрижалях, вы – мой отец, – холодно сказал Ричард, неотрывно смотря на Мастера-Дракона, – а я не так много прошу у вас как сын. Во-вторых, потому что сделка заключена нечестно: жизнь Цветка не равняется жизни Садовника. Он может умереть за нее, но не наоборот. В-третьих, есть шанс, что тогда я не убью вас…
– Ты умеешь аргументировать, но может, для начала тебе стоило бы чем-нибудь прикрыться, а то как-то не с руки вести дела с человеком, который стоит перед тобой нагишом.
С Ричарда тут же слетела всякая спесь, он мучительно покраснел и, извиняясь, стал бормотать какие-то заклинания, отчего на свет божий явилась непонятная белая хламида, мало чем напоминавшая одежду цивилизованного джентльмена. От этого Ричард смутился еще сильнее и окончательно растерялся.
– Мальчишка! – миролюбиво пожурил его Мастер и, просто поведя рукой, облачил Садовника в светлый элегантный костюм и вернул ему очки. – А туда же!
– П-п-п-р-р-ро-о-о-с-с-т-ти-и-т-те-е и-и-и с-с-спа-си-и-бо! – отозвался тот, судя по покаянному виду, действительно чувствуя себя нашкодившим мальчишкой.
– Да не за что, собственно, – отозвался Адам, – ты прав: я ведь твой отец и должен помочь своему сыну. И поэтому я даже не стану изменять цену сделки, я просто аннулирую ее, – с этими словами он подошел к книжному шкафу, вынул с полки увесистый фолиант и что-то черкнул в нем появившимся из воздуха пером.
Лежащая на столе Джози распахнула глаза, судорожно вздохнула и выпалила:
– Накидка, Ричард! Она же осталась там, под деревом!
Ричард, счастливо смеясь, порывисто обнял ее и прошептал куда-то в волосы:
– Ну и бог с ней! Я вам десяток новых куплю! Главное – вы живы!
Джози высвободилась из объятий и посмотрела хмуро:
– Что значит, бог с ней! – возмутилась она. – Такой красоты вы в Англии не найдете. Нужно немедленно возвращаться на остров и требовать, чтобы туземцы дали мне еще одну – в конце концов, я там богиня! – только тут она обратила внимание на незнакомого мужчину, поняла, что обнажена, ойкнула и юркнула обратно в объятия Ричарда. Муж нежно прижал ее к себе и почтительно обратился к незнакомцу: – А ее вы можете приодеть? У меня всегда была проблема с женским платьем!
– С удовольствием, – самодовольно ухмыльнулся Адам, магией наряжая Джози в изящное синее платье. Когда туалет был завершен, Мастер-Дракон поклонился, а после сказал:
– А теперь, моя дорогая, может, познакомимся поближе? Все-таки вы – моя невестка.
Джози с неохотой отстранилась от Ричарда, спрыгнула со стола и, легко подбежав к Адаму, залепила тому звонкую пощечину.
– Это вам за Ричарда! И знайте, вы – самый ужасный отец на свете!
Адам не разозлился, а рассмеялся:
– Ну вот и познакомились, – с улыбкой сказал он, – хотя мне несколько обидно быть битым дочерью человека, который предпочел обычную жизнь сану Мастера-Дракона!
– Не смейте трогать моего отца! – уперев кулачки в бока и топнув ножкой, заявила Джози. – И привыкайте, я ведь – ваша невестка!
Адам поверх ее головы бросил вопросительный взгляд на Ричарда, тот лишь самодовольно, как давеча Мастер, ухмыльнулся и развел руками: мол, ничего не могу поделать.
Джози, приметив эти переглядывания, взъярилась еще больше.
– И не смейте чинить заговоры у меня за спиной! А то я ведь теперь умею цвести!
И оба мужчины поспешили ее успокоить, потому что последствия Цветения грозили обернуться катастрофой для ордена…

Графство Нортамберленд, замок Глоум-Хилл, 1878 год 
Когда Гарфилд Айронсайд, державший на руках спящую Латою, достиг последней ступени замковой лестницы и вышел в гостиную, заря уже сменила цвет с кроваво-алого на нежно-пурпурный с мазками яркого золота и разливами лазури. И Колдер понял, что смерть и ночь убрались восвояси, позволив вершиться жизни и дню.
С Гарфилдом, который стал теперь еще и родственником, они любезно распрощались, и Айронсайд, взяв с Грэнвилла заверение, что те с Мейв вскорости навестят своих кузенов, покинул Глоум-Хилл. Колдер же, проводив его, направился в спальню с намерением хоть немного вздремнуть.
Новый день, как всегда, любовно окутывал спящую Мейв покрывалом золотистых лучей, и она сама будто золотилась. Но, сказал себе Колдер, дело вовсе не в солнце. Мифэнви сейчас охватывало другое сияние, тихое и абсолютное, говорившее ему, Смотрителю Сада, о том, что свершилось великое таинство жизни…
Он опустился на колени и дрожащими пальцами провел по нежной щеке. Этой легкой ласки хватило, чтобы Мейв проснулась и подарила ему свой чудесный сияющий взгляд.
– Почему ты выглядишь таким взволнованным? – тихо и удивленно спросила она.
– Потому что, – ответил он, кладя ладонь на ее еще плоский живот, – нельзя делать меня таким счастливым. Я не знаю, куда девать столько счастья!
– Ничего, – нежно улыбнулась она, гладя его по волосам, – вместе мы что-нибудь придумаем. С добрым утром, любимый, и с новой жизнью тебя.
Он бережно заключил жену в объятия, и они оба, будто смешиваясь и растворяясь, слились в поцелуе.

Лондон, клиника Святого Патрика, особая палата, 1878 год 
Вардис с волнением ждал пробуждения Фелисите, тщательно обдумывая, что ей скажет, и понимая, что все эти заранее придуманные речи – самая большая глупость на земле. Еще большая – разве что когда врач привязывается к пациентке.
Доругать себя он не успел, потому что девушка очнулась и испуганно посмотрела на него.
Он же нелепо улыбнулся, понимая, что несет форменную глупость, тем не менее сказал:
– Ну, здравствуй, Дурман!
Она мотнула головой, отчего ее волосы прекрасного бронзового оттенка разлились по плечам, и произнесла:
– Вы ошибаетесь, меня зовут Фелисите Бернар. И я очень хочу пить. – Голос у нее был чувственный и слегка охрипший после долгого сна.
Вардис взял со стола графин, налил в стакан воды протянул ей. Девушка взяла стакан с опаской, будто там была отрава, и стараясь при этом не коснуться пальцев мужчины.
– Цветы всегда хотят пить, если преодолевают Увядание…
– О чем вы? – удивленно спросила она, возвращая стакан.
Он улыбнулся, теперь уже устало, и мягко проговорил:
– Я вам обязательно расскажу, мисс Бернар, ведь у нас еще столько времени впереди…
…А разгоравшийся за окном день обещал быть не по-зимнему теплым…

Эпилог

Графство Сассекс, город Рай, приют Святой Катерины, 1878 год 
Саймон Брандуэн стоял посреди припорошенного снегом пустующего сейчас дворика и думал о том, что же с ним случилось. Однажды, очнувшись в каком-то грязном подвале, полунагой, он ощутил то, чего никак не должен был ощущать в такой ситуации, – внезапное, страстное желание… делать добро. Он не помнил ничего о том, что приключилось с ним до того, как это желание в нем проснулось. В памяти всплыла лишь прогулка с кузиной Джози… и все. Словно кто-то вытянул из него все дурное, что в нем водилось.
Он кое-как тогда добрался домой, спешно привел себя в порядок и сразу вызвал поверенного, и едва тот заговорил о наследстве – махнул рукой:
– Не для того я вас позвал, дорогой мой Шемпли.
Крючкотвор, привыкший исключительно к крикам и недовольству со стороны молодого виконта, а теперь – графа, испуганно заморгал и закашлялся.
– Вы здоровы, милорд? – вкрадчиво поинтересовался он.
– Вполне! – ошарашил его Саймон и, подбежав, приобнял за плечи и встряхнул. – И я желаю заняться благотворительностью! Прошу вас, составьте мне реестр всех детских приютов и попечительских заведений!
Скомкав одежду на груди, в области сердца, судорожно хватая воздух, юрист осел на пол. Пришлось прыснуть на него водой и налить бренди, чтобы тот хоть как-то вернулся в реальность.
Вспоминая об этом, Саймон улыбался, и эта улыбка удивительно шла ему, озаряя теплым светом приятное, чуть полноватое лицо. Приют Святой Катерины был его фаворитом. По многим причинам, и главное потому, что находился здесь, в Раю…
Даже за те пару месяцев, что он опекал здешних сирот, эта обитель сильно изменилась. Конечно, работы предстояло еще много…
Он хотел уж было погрузиться в размышления и подсчеты, но тут его кто-то схватил за край пальто и начал отчаянно теребить…
– Сэр! Сэр! Вы должны мне помочь! – Его спокойствие нарушила девчушка лет пяти, хорошенькая, как рождественский ангелочек.
Саймон присел, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и, обняв девочку за талию, сказал:
– Ну, конечно же, помогу. Разве я могу отказать такой милой маленькой леди! Что нужно сделать?
– Найти мою маму! Она потерялась!
Саймона кольнуло в сердце: должно быть, малышка – новенькая. Мать ее, наверное, умерла или с ней что-то случилось, а родня сбагрила малютку куда подальше!
– Хорошо, – сказал он немного грустно, – я попытаюсь сделать все, что в моих силах…
– Нет! – замотала головой девочка, и ее золотистые пружинистые локоны смешно запрыгали. – Вы должны обязательно найти ее… И тогда… тогда…
– Тогда что? – полюбопытствовал Саймон.
– А тогда я буду называть вас папой!
– Чудесная перспектива! – улыбнулся он. – О такой дочурке можно только мечтать! Но как же я найду твою маму, если я ее никогда не видел?
Девочка сунула руку за ворот своего пальтишка и вытащила кулон. Открыв его, она протянул украшение Саймону:
– Вот!
– О да, твоя мама – настоящая красавица!
– Венди, ну что за несносная девчонка! Почему я все время должна тебя искать?!
Саймон тут же поспешно вскочил и вежливо раскланялся. Впервые в жизни ему по необъяснимой причине стало трудно дышать…

…В жизни она была куда красивее, чем на портрете. Лет двадцати пяти, высокая, стройная. Темные волосы забраны в строгую прическу, спрятанную под изящную шляпку. Простой дорожный костюм. А в синих глазах светятся ум и смелость.
– Мамочка, ты только не ругайся! – Венди вышла вперед и стала между ними. Обернувшись к Саймону, она пролепетала: – А это, как вы уже, наверное, поняли, моя мама. Ее зовут Ивонн Дайк, и она у меня действительно настоящая красавица. Мама, – теперь малышка, взяв его за руку, подвела к молодой женщине, – а это Саймон Брандуэн, здешний попечитель, и еще, как сказала госпожа директор, он – граф. Но главное, – девочка перешла на какой-то ликующий шепот, – он согласился быть моим папой! – И уже громко, радостно, приплясывая: – Папочка, ты ведь поиграешь со мной?
– Вы не должны! – заливаясь краской, возразила миссис Дайк. – Мы не имеем права вас так утруждать. И простите мою дочь за ее эксцентричные выходки!
Малышка насупилась, в ее огромных синих глазах задрожали слезы.
– Ну что вы, – вежливо произнес Саймон, чувствуя, как заходится сердце от детских слез, – мне совсем нетрудно, и Венди просто очаровательна. Она так похожа на вас…
Миссис Дайк снова смутилась, становясь еще краше, и любезно согласилась.
– Только недолго, – заметила она, – нам еще далеко ехать… – и, отойдя, присела на скамью.
А Саймон наклонился к Венди, вытер заплаканные глазки и спросил:
– Ну, маленькая мисс, во что бы вы хотели сыграть?
– В «Садовника»…
– О, я не знаю такой игры…
– Это очень просто! Я научу! Только нам нужен третий! – приложив пальчик к губам, она вопросительно уставилась на мать. Той оставалось лишь смущенно улыбнуться и развести руками…
А Венди достала из кармана маленький колокольчик и позвонила в него. Двор наполнил чистый серебряный звук, очень подходивший к серебристому оттенку этого зимнего дня…